Онлайн чтение книги Теперь ты
3 Пирс Брайтон

Помню сильный ветер, сбивающий с ног, и тревожный голос отца, который, пытаясь меня догнать, кричал, чтобы я остановился. Но тогда мне показалось, что следует его наказать, поэтому я рванул что есть мочи. Только сейчас я понимаю, насколько метафоричным было «падение в бездну», чуть не произошедшее на краю меловой скалы Бичи Хед, недалеко от курортного города Брайтон.  Мне было шесть или семь лет. Родители о чем-то спорили и не заметили, как я побежал к самому краю скалы, за ограду, в сторону красного маяка. А за ним свинцовое небо сливалось на горизонте с проливом Ла-Манш. Я не мог остановиться, мне казалось — это ветер толкает меня.

Каждое лето мы ездили отдыхать в затерянную деревушку Финдон неподалеку от города Брайтон, который находится в графстве Суссекс, в частный загородный дом старого знакомого отца Саймона Уилкса, и никогда не упускали возможности посетить популярный курорт Пирс Брайтон.

Я очень хорошо помню вкус солоноватых рыбных чипсов и сладкой газировки. Помню, как просил родителей пустить меня прокатиться на каруселях, видя, как дети верещат от удовольствия, и каждый раз начинал плакать перед самой посадкой на аттракцион. Из-за меня всегда создавалась сумятица и неразбериха в очереди, так как контролеры начинали искать моих родителей, чтобы вернуть им обратно заплаканного и трясущегося от страха ребенка. Но еще больше меня пугал старый кирпичный дом мистера Уилкса, расположенный на самом отшибе деревни среди густых зарослей деревьев и кустарников.

Деревушка с миниатюрными, почти игрушечными домиками из белых камней и красного кирпича, с черепичной крышей, по сравнению с которыми даже минивэн казался гигантом и мог в высоту достигать второго этажа, в детстве производила на меня впечатление самого загадочного места на земле. И хоть я до жути боялся этой деревни вместе с ее вросшими в землю лачугами, мне всегда хотелось вернуться туда как можно скорее, и каждый год я с нетерпением ждал каникул.

Странно, но с годами я осознал, что мистер Уилкс был мне как дедушка. Каждое лето и все праздники мы проводили вместе с ним, даже ездили пару раз на охоту. Я точно не знаю, как они сдружились с моим отцом, но примерно догадываюсь. Люди, которые знакомились с отцом, будучи его пациентами, всегда стремились завести с ним более близкое знакомство.

За всю жизнь я виделся всего несколько раз со своими настоящими дедушкой и бабушкой. Со временем я понял, что мой отец был в плохих отношениях с ними и поэтому всячески избегал встречи. Они жили в Ирландии и сами особо не стремились к общению, были людьми крайне замкнутыми и необщительными. С родственниками по линии матери я виделся только в рождественские праздники. Пару раз мама отправляла меня к ним после того, как отец впал в кому, пытаясь хоть как-то отвлечь меня от мрачных мыслей, но я каждый раз сбегал от них обратно в Лондон, чтобы быть рядом с отцом в случае, если он все же проснется. Тогда я еще надеялся, что это могло произойти в любую минуту…

Мне быстро надоедало проводить время вместе с родителями, которые могли часами, не двигаясь, лежать на шезлонгах рядом с водой на шумном и многолюдном Пирсе Брайтона, поэтому я все чаще старался находить повод, чтобы остаться в доме мистера Уилкса и не ехать с ними.

Моя временная комната располагалась на втором этаже, но, несмотря на это, каждое утро я просыпался и видел на подоконнике с десяток слизней. В приступе сильного отвращения я сметал их всех до единого обратно вниз и плотно закрывал окно, боясь, что они заползут ко мне в кровать. К тому времени, как я спускался вниз, родителей обычно уже не было. Они смирились с тем, что я больше не буду составлять им компанию возле пирса, и оставляли меня на попечение мистеру Уилксу. Тот, удобно устроившись на плетеном стуле во внутреннем дворике дома, огороженного белым забором, попивал кофе и читал газету. В ногах у него лежала собака по кличке Шпеер. Завтрак, прикрытый белой салфеткой, обычно уже ждал меня на столе. Позавтракав, я так и оставался сидеть за столом, нетерпеливо болтая ногами и с возмущением посматривая в сторону старика, чтобы тот наконец оторвался от своего чтения и обратил на меня внимание, но его, видимо, забавляло мое ребячество, поэтому он делал вид, что ничего не замечает. Тогда я начинал обижаться на него и на родителей, чувствовать себя никому не нужным и покинутым.

Детей поблизости тоже не было, мне ничего не оставалась делать, как развлекать себя самому. Место было крайне немноголюдным, почти пустынным. На лугу перед домом росли желтые вперемешку с белыми цветы: лютики и ромашки, а еще чуть дальше лежали покатые, вечнозеленые равнины с сельскохозяйственными угодьями. Вдали всегда можно было разглядеть небольшие группы пасущихся белых овец. Звон от их колокольчиков на груди иногда долетал до ушей вместе со свистом ветра.

Скитаясь среди деревьев, рано или поздно я оказывался на лугу перед домом и от безделья начинал срывать цветы, тут же выкидывая их. Время от времени мимо проходили туристы и что-то громко говорили на иностранном языке, посматривая на меня, а я молча провожал их надменным взглядом, хотя внутри мне было приятно, что на меня обратили внимание. Иногда мой взгляд цеплялся за одинокие деревья странной, изогнутой формы, стоящие посреди вересковой пустоши. Из-за сильных шквальных ветров ничем не защищенные стволы со временем наклонились и начали расти не вверх, а перпендикулярно земле. Смотря на них, даже не в ветреную погоду я не переставал удивляться тому, как природа умеет подстраиваться под самые неблагоприятные условия и продолжает существовать, смирившись и замерев в том мгновении, когда уже не находила в себе силы противостоять ударам судьбы. Эти деревья напоминали мне старых людей.

Несмотря на одиночество, которое впервые я испытал в этом загородном доме мистера Уилкса, и гнетущую атмосферу заброшенного, старого места, я почему-то любил возвращаться сюда из года в год и погружать себя в это надуманное сиротство.

Чувство детской ревности съедало меня, но все менялось, когда под вечер возвращались родители. Я, истосковавшись по ним, тут же скидывал с себя всю спесь. Нередко даже плакал при виде отца, который отсутствовал так долго и совсем не думал обо мне.

Я всегда ждал его больше, чем мать. Как только он появлялся на пороге дома, я запрыгивал к нему на шею и уже не хотел отпускать. Я старался быть послушным и делать все, что мне говорят, лишь бы понравиться отцу. Когда же я наконец добивался своего, он переключал все внимание на меня. Тогда мы собирались и под вопросительные взгляды матери и мистера Уилкса уходили гулять по узким улочкам деревни, которая в багровых лучах заходящего солнца казалась мне еще более устрашающей и таинственной из-за убаюкивающего шелеста деревьев.

К вечеру деревушка становилась более оживленной, так как туристы начинали возвращаться со своих экскурсионных прогулок в уютные гостиницы. Столики возле баров и ресторанов, как правило, были все заняты, а улицы наполнялись звоном посуды и тихой болтовни.

Обычно отец вел меня в кафе неподалеку от дома Саймона и угощал мороженым, а потом мы шли в сувенирную лавку, где он покупал какую-нибудь книгу, чаще всего рассчитанную на гостей: туристический гид или исторический очерк. Иногда, к моему неописуемому счастью, это были сборники детских сказок, мифов и легенд. Затем он предлагал вернуться в дом, чтобы там почитать при свете лампы, так как на улице уже было темно, но я знал, что этого не произойдет. Как только отец перешагивал порог дома, неважно, был это родной дом или дом мистера Уилкса, к нему сразу же подлетала мать с ворохом проблем, связанных с его работой, и все внимание отца переключалось на нее.

Будучи профессором нейрохирургии, Лэсли Хаббард, так звали моего отца, всегда был очень занятым человеком и большую часть своего времени он проводил в больницах, на пленарных заседаниях и принимал участие в медицинских форумах. Часто отца заставляли вернуться на работу прежде, чем у него заканчивался отпуск. А с появлением гуманитарного фонд в Демократической Республике Конго, я практически перестал видеть его дома. Каждое его возвращение было для меня праздником.

Поэтому я просил отца почитать мне книгу прямо на улице, сетуя на то, что весь день сидел дома и никуда не ходил. Я думаю, он догадывался о том, что мне хотелось провести с ним побольше времени.

Фонарей на улицах деревни практически не было, и нам приходилось сидеть за свободным столиком в шумном баре «Черная лошадь», недалеко от дома мистера Уилкса.

Когда отец читал мне, все звуки мира, казалось, растворялись, и существовал только его голос. Он заставлял меня следить за текстом глазами. Буквы путались и прыгали со строки на строку, я не мог уследить за тем местом, которое он мне читал. Но я все равно мог слушать его часами напролет.

Моя детская влюбленность в отца была почти одержимостью, и все же я не могу даже с силой вспомнить хоть один момент, когда он разочаровал бы меня. Порой мне хотелось, чтобы с ним случилось что-то плохое, когда он по несколько месяцев не возвращался домой. Мне начинало казаться, что отец не любит меня, что у него есть кто-то другой. Расценивал его долгое отсутствие как предательство. Поэтому после того, как его сбила машина, я винил во всем себя — что это именно я накликал беду своими бесконечными обидами на отца.

Я помню, как впервые мама сильно кричала на отца, когда он сообщил ей, что вынужден уехать в Африку, в самый очаг эпидемии вируса Эбола. Она не понимала, какое это имеет отношение к его профессии, орала, что эпидемиями и вирусами занимаются специальные учреждения эпидемиологии и инфекционных заболеваний. Тогда она еще не знала, что он за ее спиной организовал свой личный благотворительный фонд имени Лэсли Хаббарда, а я был слишком маленьким, чтобы понимать все это.

После основания фонда, он стал все реже возвращаться домой. Он говорил, что это невыносимо — принимать столь резкие контрасты между ситуацией в Конго, где царила крайняя нищета и голод, и цивилизацией, где за несколько сотен фунтов стерлингов ты можешь сходить в фешенебельный ресторан всей семьей и отужинать самым вкусным и сочным бифштексом в городе, при этом не прилагая никаких к этому усилий. По словам отца, это буквально сводило его с ума. В последние годы я запомнил его с вечно усталыми мутно-зелеными глазами. Кожа его была странного неестественно-темного оттенка — он казался настоящим аборигеном, изгоем. Коллеги в больнице тоже не могли найти с ним общий язык. Они пытались отговорить его. Упрашивали, чтобы он бросил эту затею и больше не уезжал в Африку, но Лэсли продолжал фанатично преследовать идею того, что он еще может помочь этой стране.

Возможно, его кардинальной перемене способствовало знакомство с еще одной миссионеркой, которую звали Мэри Ленг. Она была женой бизнесмена, выращивавшего в Африке кофейные плантации. Ее мечтой было провести в некоторых, особенно засушливых регионах Конго, централизованный водопровод, но, несмотря на деньги мужа, у Мэри возникли на пути к осуществлению своей затеи финансовые затруднения. Я не знаю, как именно они познакомились с отцом и какое отношение Лэсли имел к ее фонду S4A, но вскоре они объединили свои усилия. Отец занялся восстановлением одной-единственной больницы в городе Лубумбаши, а мисс Ленг строительством водоносных сооружений. Но денег им все равно ни на что не хватало, и именно тогда Юкия Драфт сбил на машине моего отца, который совсем недавно вернулся из Африки, чтобы некоторое время пожить с семьей. А Эйден Драфт в качестве компенсации за нанесенный нашей семье непоправимый моральный ущерб согласился спонсировать фонд Лэсли, чтобы мы не порочили репутацию его семьи и не ходили в правоохранительные органы, добиваясь того, чтобы Юкию упекли за решетку. Другими словами, он заткнул нам рот деньгами. После того, как активы мистера Драфта начали стремительно вливаться в фонд отца, дела пошли резко в гору. На первых порах Нэнси еще пыталась как-то взять все под свой контроль, но быстро сдалась и передала все права владения фондом Хаббарда фонду Мэри Ленг до достижения моего совершеннолетия.

Со временем я осознал, что мой отец был настоящим супергероем, как те, которых рисуют в комиксах. Мне хотелось быть похожим на него. Я хотел помогать людям, как и он.

По правде сказать, я всегда подсознательно понимал, что не смогу пойти по его стопам, потому что проблема была изначально во мне. Я родился с этим странным речевым расстройством, и мне всегда давалось чтение с трудом. С годами ситуация только усугубилась.

Но все меркло перед теми моментами, когда я, сидя рядом с отцом где бы то ни было, следил за тем, как он читает, пытаясь объяснять мне вещи, которых я не мог сходу понять или терпеливо выжидая, когда же я наконец правильно прочитаю то или иное слово. В те минуты я казался себе ученым, врачом, философом… самым умным человеком на Земле! Правда, иллюзия постепенно растворялась, как круги на воде, исчезала в пелене повседневности: за школьной партой, слетала с уст недовольных учителей, в смешках и шепоте одноклассников за спиной и в хмуром взгляде разочарованной матери.

Как филолог, Нэнси всегда презирала меня. Конечно, она относилась ко мне, как любая любящая мать относится к своему сыну, старалась тщательно скрывать свое негодование, но иногда проклятия все же срывались с ее языка. Меня всегда забавляли ее минутные приступы ненависти. Я все равно любил ее, хоть она и не научила меня доверять ей.

Так или иначе, самым главным человеком в мои совсем еще юные годы, был, несомненно, отец. И тогда, когда сильный ветер толкал меня в спину, я бежал сломя голову к самому краю обрыва, не слыша, как кричит отец, пытающийся догнать меня. Мной двигала какая-то странная, внутренняя опустошенность, как будто кто-то наперед предвидел, что мне предстоит пережить смерть самого близкого из людей в столь раннем возрасте.

Накануне отец с матерью сильно повздорили прямо в доме у мистера Уилкса. Папу в очередной раз вызывали на срочное совещание, связанное со сложной операцией одного из пациентов, и ему ничего не оставалась делать, как вернуться в Лондон посреди своего отпуска. Нэнси знала, что он уже не вернется, несмотря на то, что он обещал вскоре приехать обратно, поэтому устроила ему настоящий скандал.

Я помню, как плакал, сидя на лугу перед домом Саймона, наблюдая за тем, как багрово-красный солнечный диск медленно закатывался за горизонт. Старик подошел ко мне и сел рядом, пытаясь утешить. Я сказал ему, что не хочу, чтобы отец уезжал и спрашивал его, почему мне так одиноко. Он знал, как сильно я привязан к отцу. Другой бы на месте мистера Уилкса отругал меня за то, что я веду себя как плаксивая девчонка, но только не он. Несмотря на свою консервативность и внешнее безразличие к окружающему миру, мистер Уилкс был способен на сопереживание. Не знаю почему, но он всегда относился ко мне с особой нежностью. Возможно, потому что у него никогда не было своих детей, и поэтому отчасти я был ему как сын, а, возможно, и потому, что он сильно уважал и ценил дружбу с моим отцом. Тогда он сказал мне, что именно в разлуке мы испытываем чувство одиночества лишь для того, чтобы познать истинное значение любви к тем, в ком нуждаемся больше всего.

На сердце у меня было тяжело. От частых всхлипываний мне было трудно дышать, мысли постоянно путались, и я не придал особого значения его словам. Но потом я не раз вспоминал, как сидел весь заплаканный на цветочном лугу, и в полной мере осознавал всю трагичность и неизбежность его слов. Тот запах луговых цветов и привкус солоноватой воды преследовал меня, пока я сидел в больничных коридорах в надежде, что отец снова вернется ко мне.

Что же меня остановило?

Я помню, что бежал назло родителям, показывая им свое недовольство. Мне эгоистично казалось, что, если со мной случится что-то плохое, отец уж точно никуда не уедет. Вот показался флюгер на крыше красно-белого маяка, но я не смотрел на него, я смотрел вдаль — туда, за самый горизонт, где ледяное небо сливалось с водой, представляя собой единое пространство. Как вдруг на горизонте я увидел белый парус.

Совсем недавно перед этим отец читал мне миф Древней Греции про Тесея, который обещал своему отцу, что в случае победы над Минотавром парус на его корабле будет белым. Но по возвращении из Афин он забыл об обещании и не сменил парус, оставив черным, потому что завернул голову Минотавра в белые паруса. Эгей каждый день поднимался на  гору, чтобы увидеть на горизонте заветный парус. И вот наконец он увидел корабль Тесея, но паруса на нем черные, и тогда царь решил, что сын погиб, и в тот же миг бросился со скалы в морскую пучину.

Я остановился на самом краю, вглядываясь в крошечную яхту, покачивающуюся на волнах вдали, и прошептал:

— Мой парус будет белым!