Где плачет солнце

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд

И руки особенно тонки, колени обняв,

Послушай, далёко-далёко, на озере Чад,

Изысканный бродит жираф...

В том мрачном замке, местами уже покрытом мхом от древности, была лишь одна комната, куда проникал свет даже в самые хмурые дни — старый кабинет моего отца, заставленный обычной для такого помещения мебелью: большое кожаное кресло, дубовый стол, книжные шкафы до потолка, бархатные изумрудные шторы, закрывающие высокое окно с узким подоконником. А ещё там была пыль, много пыли.

Когда я впервые вошёл туда мальчиком, я не увидел ничего. Мрак, зловещий, карабкающийся к искусственному свету коридора. Не успел заметить, как оказался в десяти комнатах от него, потом на этаж ниже. Я бежал и бежал, не смея оглянуться назад, в саму пустоту. Вжался в мамино шерстяное платье, закрыл глаза и не открывал ещё долго, боясь заполоняющую всё пространство черноту. Мама успокаивала меня, пока я не уснул, и лишь первые лучи солнца, щекочущие мои ресницы, уговорили меня снова открыть глаза.

Всё снова стало хорошо, если не считать того, что я не приближался боле к чёрному кабинету. Потом я стал замечать, что слуг в доме прибавилось (с парочкой из них я даже познакомился), на кухне готовили теперь два повара, а у нашей гувернантки появилась помощница.

— Дмитрий, — обращалась мама к нашему повару, — этот соус какой-то странный.

— И правда, — отвечал Дмитрий, отведав предложенную ложку велюте, — но всё было в порядке, когда я пробовал его!

— Впредь лучше следи за тем, что готовишь. Я не хочу, чтобы мой сын отравился.

Дмитрий недоумённо кивал, откланиваясь.

— Дядя Дмитрий!

— Да, молодой господин?

— Я видел, как второй повар кладёт в соус мускатный орех!

— Какой ещё повар? Я ведь один работаю. Уже десять лет как. — Потирает голову, недоумевая ещё больше.

Как же так? Неужели этого толстячка можно не заметить? Странный старик этот Дмитрий.

— Здравствуйте, мисс Беатрис! — обращаюсь к одной из новых служанок, неспешно поднимающейся на второй этаж с кипой бумаг. — Вы идёте в папин кабинет? Не ходите туда! Там, — перехожу на шёпот, — живёт тьма.

— Правда? — отвечает она с трепетом.

— Да! Она чуть не догнала меня, но мамино платье защитило меня!

— Мистер Коллинз! — откуда-то сзади доносится голос миссис Гатри, это наша гувернантка. Её грузные шаги заставляют лестницу дрожать.

— Бежим! — кричу я, хватая Беатрис за руку.

— Вон открытая дверь! — громко шепчет она, и мы заваливаемся туда, запирая дверь изнутри. Громко дышим, всё ещё крепко держась за руки.

— Это же кабинет отца! — кричу я в ужасе.

— Тшш, тебя услышат!

— Нн... но тьма... — паника охватывает мои слабые тельце и разум.

— Глупыш! — Беатрис наступает на тьму и исчезает в её пасти, смеясь.

— Мисс Беатрис! — пугаюсь я за неё. — Беатрис! Беа...

Яркий свет прорывается в комнату, заставляя зажмуриться. Когда глаза привыкают, у большого окна я вижу силуэт Беатрис, будто сияющий изнутри. Осматриваюсь.

— Так вот как выглядит папин кабинет, — охаю я.

— А ты боялся!

— Я до сих пор боюсь... как красиво! — выглядываю в окно, забывая, что хотел сказать. — Из моей комнаты море не разглядеть!

Любуюсь ещё несколько минут, а потом иду рассматривать полки с однообразными томами книг и фигурками диковинных животных, которых никогда не видел и не увижу.

— Тут так пыльно, — ворчит Беатрис, вытирая передником подоконник и кашляя. — Твой отец тут совсем не бывает?

— А ты не знаешь? — удивляюсь я. Мама гордилась исследовательской работой мужа и любила пересказывать его истории об Африке из присылаемых им писем.

— Нет, — смущённо теребит фартук.

— Он путешествует по Африке! Хочешь, расскажу?

— Давай! — Беатрис нетерпеливо запрыгивает на уже белый узенький подоконник, так что я удивляюсь, как она вообще на нём помещается.

Я начал рассказывать ей о таинственных местах, чёрных девах, причудливых животных и удивительных явлениях. За несколько месяцев я поведал ей всё, что знал об Африке, все сказки, что мама рассказывала мне на ночь или когда я скучал по папе.

Беатрис смеялась, плакала, танцевала. Солнце, будто никогда не уходившее из этой комнаты, играло на её коже длинными лучами и переливчатыми зайчиками, делая её похожей на мираж.

— Лилит, ты не видела, куда делось моё белое шифоновое платье? Оно было здесь.

— Нет, госпожа, я поищу.

— Я буду очень тебе благодарна, — она замечает меня, — малыш? Хорошо, что ты пришёл, мне нужно с тобой поговорить.

— О том, где я пропадаю, когда ты зовёшь меня обедать?

— Миссис Гатри уведомила меня о твоих, — медлит, подбирая слова, — странных разговорах с самим со...

— Миссис Гатри ничего не знает! — возмущаюсь я. — Новая служанка такая милая, я рассказал ей все папины истории, они ей так понравились!

Она внимательно на меня смотрит.

— Мальчик мой, у нас нет новых слуг, как и нет второго повара. Всё это время ты разговаривал сам с собой, — на лице матери тревога, а в голосе — горечь и страх за единственного сына.

— Не может быть... не может быть! — вскрикиваю я, выбегая из спальни и мчась в неизвестном направлении из-за накатывающих слёз. Я — и сумасшедший. Да это миссис Гатри нужно очки протереть! На мгновение вспоминаю, как красиво закат гладил волнистые волосы Беатрис и как она будто растворялась в его тёплых лучах.

Стою перед кабинетом отца. Как я здесь оказался? За шесть месяцев этот маршрут стал настолько привычен, что ноги сами принесли меня сюда. Из-под двери ярко светит солнце, хотя сегодня пасмурно. Весь этот месяц выдался тёмным — октябрь же. Медленно протягиваю руку к круглой позолоченной ручке. В коридоре темно, и я понимаю, что мрак снова карабкается ко мне. Задыхаюсь. Быстро поворачиваю ручку и вхожу, громко хлопнув дверью.

— Генри, — с улыбкой приветствует меня Беатрис в белоснежном мамином платье.

— Ть.. тьма, — громко дышу, дрожа всем телом.

Робко смеётся.

— Милый, она гонится за тобой, потому что ты боишься.

Смотрю на неё, но будто не могу поймать.

— Что это значит?

Молчит, смотря прямо на солнце. Даже не прищурится.

— Я поняла, — слабо улыбается.

— Что? — тишина. — Беатрис?

— А-а-а! — крик откуда-то снизу. Мама. Бегу к двери. Оглядываюсь, но Беатрис нет, как и нет солнца — просто серое небо.

— Лилит! Слава богу. Что с мамой?!

— Она в гостиной, мистер Коллинз, Дмитрий за ней присматривает, а я…

Срываюсь с места, поворачивая в сторону гостиной.

— ...пошла за успокоительным, — задумчиво договаривает Лилит, глядя на удаляющийся огонёк.

— Ох, ты тут. — Миссис Коллинз с облегчением смотрит на сына, прикладывая ко лбу смоченный платочек.

— Мама, что случилось? — опускаюсь рядом на колени.

Она слабой рукой указывает на окна, покрытые чёрной краской. И правда — в гостиной зажжён свет.

— Так по всему замку, — подаёт голос Дмитрий. — Неужели вы бежали в темноте, молодой господин? Хорошо, что вы не ушиблись.

— Я... да, похоже. Я не заметил... тьмы.

— Дмитрий, дорогой, позвоните господину Миллеру, пусть он заберёт нас отсюда как можно скорее.

— Хорошо, госпожа.

— Малыш, мы уезжаем. Пусть Лилит отведёт тебя в свою комнату и поможет собрать вещи. Мы переночуем у мистера Миллера, а там... а там посмотрим.

Той мрачной дождливой ночью мы уехали из замка и больше никогда туда не возвращались. Мама сказала, что в этом виноваты проклятые фигурки, которые отец всё присылал и присылал. Она перестала ему писать, даже адрес нового дома не дала.

* * *

На пороге куча писем из налоговой вперемешку с пожухлыми листьями, копившимися столько лет, и жёлтыми, выпавшими этой осенью. После ночного дождя они ярко блестят на солнце.

Расчищаю ногами дорогу к двери. Окна чистые, наверно, мама велела заменить испорченные. Вхожу, иду по светлым коридорам. Всё так, как я запомнил, ничего не изменилось. Будто и не уезжал. Поднимаюсь наверх по скрипучим лестницам — теперь они дрожат и от меня. Тут солнце так же ярко светит, уютно ложась на деревянные стены и пол. Дохожу до кабинета. Поворачиваю ручку.

Беатрис сидит на подоконнике. „И как она на нём только умещается?“ — удивляюсь я, поправляя очки.

Когда успел начаться ливень? Капли резво стучат по стеклу и быстрыми ручьями стекают куда-то вниз.

Такая задумчивая. Неужели так и сидела здесь все эти годы? Глядя на дождь, грозу и снег. А была такой простодушной, жадно слушала каждую историю, придуманную мамой для меня.

— Беатрис.

Кроткая улыбка.

— Ты пришёл.

— Я не боюсь.

— А?

— Темноты.

Искристый смех.

— Почему здесь дождь? Ведь там — солнце.

— Я отдала его другому человеку. Ему оно было нужнее.

— Но ведь... ведь тебе грустно здесь одной. Может, теперь оно ему не нужно?

— Глупыш. Теперь оно светит для меня.

— А?

— Расскажешь мне одну из тех дивных сказок?

Улыбаюсь. Я так давно ничего никому не рассказывал.

— На твоём подоконнике найдётся место и для меня?

Она указывает на место рядом. Я еле залезаю, но когда сажусь, подоконник вдруг становится шире, а комната растворяется, остаётся где-то далеко за призрачными тюлями. Вот оно как.

Последние капли дождя лениво скатываются, мигая на низком осеннем солнце, а я начинаю:

Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд,

И руки особенно тонки, колени обняв.

Послушай: далёко, далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

Ему грациозная стройность и нега дана,

И шкуру его украшает волшебный узор,

С которым равняться осмелится только луна,

Дробясь и качаясь на влаге широких озёр.

Вдали он подобен цветным парусам корабля,

И бег его плавен, как радостный птичий полёт.

Я знаю, что много чудесного видит земля,

Когда на закате он прячется в мраморный грот.

Я знаю весёлые сказки таинственных стран

Про чёрную деву, про страсть молодого вождя,

Но ты слишком долго вдыхала тяжёлый туман,

Ты верить не хочешь во что-нибудь, кроме дождя.

И как я тебе расскажу про тропический сад,

Про стройные пальмы, про запах немыслимых трав…

Ты плачешь? Послушай… далёко, на озере Чад

Изысканный бродит жираф.

1907

Н. С. Гумилёв

------------------------------------------------

*велюте — один из основных соусов французской кухни