Онлайн чтение книги Незаменимый
6 Перегрузка

    Хейл сначала пытался делать то, что умел лучше всего: распределять, сглаживать, не держать всё в одной точке. Он задерживал решения на доли мгновений, пытался пропускать не целиком, а частями, позволял миру идти не по прямой, а с изломами. Он возвращал паузы, сомнения, человеческую неровность, ту самую, которую считал последним убежищем свободы.

    Но мир не был создан для этого. Он почувствовал, как поток нарастающе усиливается, как давление глубины. Магия больше не приходила отдельными событиями. Она шла непрерывно: ритуалы, намерения, пересечения границ, решения, которые раньше принимались далеко и независимо, теперь сходились в нём одном. Информация накладывалась на информацию. Выбор на выбор. Потенциалы на потенциалы. Он перестал различать, где начинается одно и заканчивается другое. Мир больше не спрашивал, а передавал нагрузку.

    Хейл пытался удерживать форму. Он ловил себя на том, что дышит неправильно — слишком часто или слишком редко. Мысли начали идти не последовательно, а слоями. Одно решение ещё не завершилось, а уже требовало внимания следующее. Потом третье. Потом десятки.

    Он начал пропускать мелочи. Незначительные, на первый взгляд: пауза вышла короче, чем нужно; проход открылся слишком широко; заклинание прошло без достаточного сопротивления. Мир принял это за согласие, и нагрузка выросла снова.

    Тень присутствовала постоянно. Уже не как давление, а как структура, в которую его встраивали. Он чувствовал, как его собственное восприятие размывается, превращаясь в функцию. В какой-то момент он понял, что больше не может отличить момент, где сопротивлялся, от момента, где просто не успел. Это было самым страшным. Потому что сопротивление требует осознанности, а осознанность требует паузы. Паузы у него больше не было.

    Он ещё пытался. Собирал остатки внимания, цеплялся за физические якоря, за холод камня под ладонью, неровность дыхания, боль в пальцах. Пытался вспомнить маршруты, коридоры, лестницы — всё то, что когда-то делало его человеком между. Но коридоры наложились друг на друга, лестницы перестали вести вверх или вниз. Между больше не существовало.

    В последний момент Хейл понял: он не падает, он растворяется в пропускной способности. И когда он, наконец, не выдержал, не было ни вспышки, ни крика, ни обрыва. Просто в какой-то миг мир перестал чувствовать сопротивление: проходы стали гладкими, границы — послушными, заклинания — уверенными.

    Мир выдохнул сначала осторожно, будто проверяя, не ошибся ли. Потоки магии прошли через него ровно, без завихрений. Решения перестали задерживаться. Границы больше не требовали внимания — они снова стали тем, чем должны были быть: линиями, а не вопросами. Мир узнал это состояние. Он любил его.

    Хейл остался стоять на том же месте. Камень под ногами был твёрдым, воздух ощущался прохладным, свет виделся таким же, как минуту назад. Его плечи не опустились, руки не задрожали. Если смотреть со стороны, ничего не произошло. Он по-прежнему кивал, когда к нему обращались. По-прежнему шёл туда, куда шёл. По-прежнему выполнял то, что от него ожидали, но внутри не было паузы.

    Раньше между ощущением и действием всегда существовал крошечный зазор — миг, в котором он успевал решить, как именно ответить. Теперь этого мига не стало. Ответ возникал сразу, без усилия, без сомнения, без ощущения выбора. Не потому, что он был уверен, а потому, что уверенность больше не требовалась.

    Магия проходила через него так же естественно, как воздух через открытую арку, не задевая, не оставляя следа. Он больше не чувствовал её веса не потому, что стал сильнее, а потому, что весу больше негде было задержаться. Информация текла непрерывно. Намерения, импульсы, решения — всё складывалось в единую линию движения, и эта линия больше не ломалась. Раньше в нём что-то сопротивлялось, пусть даже незаметно. Теперь сопротивления не существовало как явления.

    Хейл понял это не сразу. Осознание пришло позже, как запоздалое эхо. Он попытался задержать дыхание и не смог. Дыхание продолжилось само. Попытался сосредоточиться на ощущении холода и холод остался фактом, а не опытом. Попытался вспомнить себя и воспоминания выстроились аккуратно, последовательно, без личной точки отсчёта. Не «я был», а «это происходило».

    Тогда он понял, что стал не дверью, потому что дверь предполагает возможность закрыться. И не узлом, потому что узел держит напряжение. Он стал проёмом. Тем, что существует исключительно для прохождения. Тем, что идеально выполняет свою функцию, потому что в нём больше нет ничего лишнего. Тем, что нельзя уговорить, запугать или убедить, потому что убеждать больше некого.

    Иногда, очень редко, в этом идеальном течении возникала едва заметная задержка. Не пауза, а микроскопическая неровность, как след старой трещины в камне. Мир не обращал на неё внимания. Она не мешала, она ничего не меняла.

    Это было всё, что осталось от Хейла. Это след того, что когда-то здесь был человек, который хотел быть необходимым и оказался слишком удобным для мира, чтобы ему позволили остаться собой.