Контент удален!

Дождь шёл третий день подряд. Противная мелкая морось, от которой город постепенно терял очертания. Серые дома растворялись в тумане, вывески мигали через раз,  а люди на остановках стояли молча, будто берегли слова.

Илья Скверов опоздал на автобус, отчего выругался себе под нос. Он вспомнил о письме и без того не радостное настроение испортилось ещё больше.

— Бля… — он остановился посреди тротуара.

Прохожая рядом женщина дёрнулась и ускорила шаг.

Илья поморщился, машинально проверил часы. Ничего не произошло. Воздух не дрогнул, фонари не мигнули — значит, обошлось. Хотя после собеседования в НИИХУЯ он уже ни в чём не был уверен.

Письмо пришло неделю назад. Просто плотный серый конверт с гербом, похожим на переплетённые языки без обратного адреса. В нём было написано, что Научно-исследовательский институт хтонных угроз и языковых аномалий приглашает его на должность младшего специалиста отдела вербальных инцидентов. А внизу подпись: явка обязательна.

Илья сперва решил, что это розыгрыш. Потом проверил адрес. Потом ещё раз. Институт действительно существовал и размещался в старом здании на окраине города, возле бывшего приборостроительного завода. Ни сайта, ни отзывов, ни людей, которые там работали, он не нашёл.

Заметил Илья, правда, одну странность: когда он пытался произнести название вслух, собеседники либо перебивали, либо делали вид, что не расслышали. А может и не делали. Этого Илья так и не понял.

Он вбил адрес в навигатор, чтобы посмотреть какой транспорт ходит в ту сторону и набросать маршрут. А навигатор упорно сокращал адрес до НИИХУЯ. Никаких точек, будто это было словом.

И вот в назначенный день Илья отправился в это загадочное учреждение.

Здание выглядело так, будто его забыли снести ещё в девяностых. Семь этажей серого бетона, узкие окна, проржавевшая табличка у входа, на которой плохо прописанными буквами значилась едва ли цензурная аббревиатура. Ниже мелким шрифтом прописано полное название. И в самом низу, совсем маленькими буквами — «Не выражаться».

Илья нервно хмыкнул. На вид это было смешно до нелепости, а  на деле смеяться почему-то желания не было. Где-то глубоко, на задворках сознания, интуиция нашёптывала ему, что сейчас не до веселья.

Он перешёл дорогу и вошёл в вестибюль. Турникет внутри был старый, ещё механический. За стеклом сидела женщина лет шестидесяти с таким лицом, будто она уже давно устала от всего человечества.

— Новенький? — она посмотрела на него поверх очков.

— Да.

— Фамилия.

— Сквернов.

Женщина замерла, подняла глаза. С минуту сверлила его пристальным взглядом, будто пыталась разглядеть в нём что-то.

— Ох, — спохватилась она, пролистала толстый журнал, остановилась на нужной странице и пальцем поводила по строчкам. — Родственники в институте были?

— Нет, — ответил Илья, про себя удивляясь, технической отсталости этого места.

— Странно, — пробормотала она.

— Что странного? — Илья нахмурился.

Женщина не ответила. Только взяла красную ручку и что-то подчеркнула в журнале. Затем захлопнула его и отложила в сторону.

— Отдел тринадцать, — сказала она, открывая турникет. — Лифт справа. В лифте не материться.

— Простите? — Илья понимал, что обсценная лексика нигде не приветствуется, но ему ещё ни разу не выражали подобные просьбы.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом.

— Молодой человек, с вашей фамилией я бы вообще была осторожнее с речью.

— Да это обычная фамилия.

— У нас тут обычных фамилий не держат.

Она протянула ему пластиковый пропуск. На обратной стороне было написано: «ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ СПОНТАННОЙ ВЕРБАЛЬНОЙ ДЕФОРМАЦИИ СОХРАНЯЙТЕ ПОЛЧАНИЕ». И ниже от руки каллиграфическим почерком дописано: «Особенно Скверновым».

Илья поднял взгляд.

— Это шутка?

— Такие шутки здесь не шутят, — вздохнула женщина.

Илья прошёл к лифту. Он был старый, если не древний, с железной решёткой вместо дверей. Внутри уже стоял мужчина в мятом плаще и картонным стаканчиком кофе в руке.

— Первый день? — спросил он.

— Ага.

— Тогда совет: вообще ничего не говори здесь на эмоциях.

— Это какая-то корпоративная шутка?

Мужчина посмотрел на него долгим изучающим взглядом. Затем начал закрывать двери лифта.

— В прошлом месяце, — заговорил он, когда лифт поехал, — один лаборант ударился ногой о сейф.

— И? — Илья усмехнулся.

— Три этажа пришлось эвакуировать.

Лифт дёрнулся, на третьем этаже мигнул свет, на пятом мужчина внезапно напрягся.

— Твою ж… — он резко зажал себе рот.

Лампочка под потолком лопнула. Лифт качнуло. На мгновение Илье показалось, что стены стали дальше друг от друга. Пространство вытянулось, как разжёванная жвачка. Из шахты донеслось эхо, будто кто-то внизу повторил фразу искажённым голосом.

Мужчина побледнел. Илья подумал, что тот сейчас хлопнется в обморок.

— Только не продолжай, — скороговоркой протараторил он.

Лифт остановился, свет снова загорелся. Илья неверящим взглядом уставился на лампочку. Она точно всего секунду назад перегорела, а теперь целёхонькая снова горит. Он сглотнул.

— Что. Это. Было.

Мужчина тяжело выдохнул, пальцами вытер проступивший на лбу пот и отпил кофе.

— Добро пожаловать в НИИХУЯ. Тут язык немного ближе к реальности, чем хотелось бы.

Дверь лифта открылась. За ней тянулся длинный коридор с тусклыми лампами. На стене висел плакат, на котором типографским шрифтом крупными буквами было написано: «МАТ — НЕ ФОРМА РЕЧИ. МАТ — ФОРМА ВОЗДЕЙСТВИЯ». И ниже корявым почерком дописано: «Особенно после шести вечера».

Илья долго смотрел на плакат. В голове почти утвердилась мысль, что в этом странном месте творится какой-то сюр.

— Вы это серьёзно? — наконец спросил он.

Мужчина, всё это время наблюдавший за Ильёй, отпил кофе.

— Слушай, — сказал он устало. — Ты когда-нибудь замечал, что хороший трёхэтажный мат иногда меняет атмосферу в комнате?

— Ну…

Илья задумался. А ведь и правда бывало так, что стоит кому-то ввернуть крепкое словечко, и многое меняется на глазах. Да вот взять любого мастера рабочей профессии. Как там было в шутке? «Чтоб дело мастера боялось, он знает много страшных слов».

— Так вот, это не метафора.

Мужчина вышел в коридор, смял стаканчик и бросил в урну у стены. Урна звякнула, будто удар пришёлся по чему-то металлическому.

— Большинство слов, — он продолжил, шагая по коридору, — просто звук. Люди болтают ими без последствий. Но некоторые конструкции цепляют реальность. Особенно эмоционально заряженные.

— Конструкции? — Илья шёл с ним рядом, стараясь попутно запоминать дорогу.

— Мат, проклятия, некоторые молитвы. Ещё старые ругательства, которые повторяли поколениями. Чем чаще люди вкладывались в слово ярость, страх или боль, тем глубже оно врастало… туда.

— Куда «туда»?

Мужчина пожал плечами.

— Если бы мы знали, нас бы не держали в этой конторе на госфинансировании.

Они прошли мимо приоткрытой двери. Внутри два сотрудника в наушниках слушали запись и одновременно что-то быстро печатали. В какой-то момент включились динамики и из них  донеслось приглушённое:

— .. да еба…

Оба синхронно вздрогнули. Один быстро дёрнул рубильник, и звук оборвался.

Над дверью мигнула красная лампа: «ЛОКАЛЬНАЯ СЕМАНТИЧЕСКАЯ ДЕФОРМАЦИЯ».

— Вы сейчас серьёзно? — Илья остановился.

— Я семнадцать лет здесь работаю, — ответил мужчина. — Так что серьёзно уже не бывает. Только стабильно отвратительно. — Он протянул руку. — Лёня.

— Илья.

— Знаю. Сквернов.

Илье не понравилось, с каким тоном прозвучала его фамилия. Будто что-то значила, а он не знал что именно.

Они свернули за угол. Коридор здесь был уже, лампы моргали чаще. На стенах висели старые фотографии: групповые снимки сотрудников в разные годы. На некоторых лица были зачёркнуты чёрным маркером. На одной фотографии поверх человека вообще наклеили лист бумаги.

— Это зачем? — Илья замедлил шаг, рассматривая фото.

— Протокол, — Лёня даже не посмотрел.

— Какой ещё протокол?

— Если человек подвергся глубокой вербальной эрозии, его нельзя часто вспоминать, называть по имени или держать изображение на виду.

— Почему?

Лёня долго молчал.

— Потому что иногда отвечает.

Илья нервно усмехнулся. Конечно, он уже на проходной убедился, что организация эта странная, но такого маразма он не ожидал.

— Да вы тут все ёбнутые.

Лампы заискрили и свет погас. Они остановились. В темноте зашуршало. Илья почувствовал, как волосы на руках медленно поднимаются дыбом.

— Кто… ёбнутый? — донёсся из другого конца коридора тихий скрипучий голос.

— Не отвечай, — сипло прошептал Лёня.

— Кто ёбнутый?.. — прозвучало ближе, почти над ухом.

Лампы мигнули. На мгновение Илья увидел силуэт в дальнем конце коридора. Он был вытянутый, нечеловечески длинный, будто собранный из теней между миганиями света. Лица у силуэта не было. Только рот, слишком широкий по человеческим меркам.

—  Я спросил… кто ёбнутый?..

Илья сглотнул. В районе желудка неприятно заныло, скручивая внутренности в тугой узел. В это мгновение он почувствовал себя героем фильма ужасов.

— Это что ещё за…

— Заткнись! — Лёня резко вцепился ему в плечо.

Свет вспыхнул снова. Коридор оказался пуст. Только лампы продолжали едва заметно дрожать. Несколько секунд никто не двигался. Илья уже успел засомневаться в собственной адекватности, как Лёня медленно выдохнул и отпустил его.

— Поздравляю, — сказал он севшим голосом. — Ты только что чуть не накормил коридор.

Илья всё ещё смотрел на пустой конец коридора. Обычная облупленная стена, пожарный щит, мигающая лампа. С виду — ничего необычного.

— Ты сейчас произнёс триггерную конструкцию рядом с нестабильным участком, — Лёня устало потёр лицо.

— Я сказал…

— Не только, — быстро перебил его Лёня и посмотрел на него. — Главное не само слово, а намерение. Эмоция, связка. Реальность любит смысл. Особенно кривой. — Он двинулся дальше по коридору. — Пойдём, пока оно не решило договорить.

— Что за «оно»? Вы Кинга начитались?

— Не знаем мы что это, поэтому и живы. И Кинг здесь не при чём.

Илья шёл следом за Лёней, и с каждым шагом происходящее ему нравилось всё меньше. Институт выглядел не как секретный научный центр, а как больница для людей, которые слишком долго смотрели в темноту.

— Я же сказал, не склоняйте это слово в дательном падеже! — заорал кто-то за очередной дверью.

— А оно само просклонялось! — последовал ответ.

— Само у тебя потом лицо расползётся!

Мимо пробежала девушка в лабораторном халате с папкой в руках. Илья бегло прочитал надпись: «Протокол нецензурного резонанса. Уровень угрозы: жёлтый»

— У вас тут так всегда? — спросил он, проследив взглядом  за девушкой. Та юркнула в одну из дверей.

— Сегодня спокойно, — ответил Лёня.

Они остановились у двери с табличкой «ОТДЕЛ ВЕРБАЛЬНЫХ ИНЦИДЕНТОВ. Сектор активной обсценологии».

— Сектор чего?..

— Сейчас всё увидишь.

Лёня открыл дверь. Внутри оказалось неожиданно просторно. Большое помещение, заставленное столами, мониторами и какими-то приборами, напоминающими одновременно магнитофоны и медицинскую аппаратуру.

На дальней стене висела огромная схема русского мата, напоминающую ментальную карту с линиями, стрелками и пометками. Некоторые слова были обведены красным, некоторые зачёркнуты полностью. В центре жирным чёрным маркером написано «Не произносить после полуночи».

Под схемой сидел сухой старик с острым носом и паяльником в руке. Он даже не поднял головы.

— Это Сквернов? — спросил он.

— Да, — Лёня похлопал по карманам, сунул руку внутрь, но так и ничего и не достал, будто передумал.

Старик отложил паяльник и медленно поднял глаза.  Илье вдруг захотелось выйти обратно в коридор.

— Любопытно, — пробормотал старик. — Очень любопытно.

— Да что с моей фамилией не так?! — не выдержал Илья. В мире полно необычных фамилий, почему они прицепились именно к нему?

Старик  и Лёня переглянулись.

— Ты правда не знаешь? — осторожно спросил Лёня.

— Чего не знаю?!

Старик поднялся из-за стола. Хромая, подошёл к металлическому шкафу и принялся рыться внутри. Через несколько минут он вытащил тонкое дело. На обложке трафаретными буквами было написано «Наследственные вербальные выражения. Архив 4-Б».

— Скверновы, Скверневы, Сквердины, Сквердловы… — бормотал он. — Всегда одно и то же.

Старик раскрыл папку и положил перед Ильёй. Поверх стопки бумаг лежала фотография семьи: мужчина, женщина и мальчик лет десяти. В нижнем углу снимка на наклеенной тонкой белой полоске от руки чернильной ручкой написано всего одно слово: Скверновы.

Илья взял фото, перевернул его. На обратной стороне тем же почерком написано «1949 год. Первый зарегистрированный случай самопроизвольного обсценного резонанса».

— Это… совпадение? — Илья почувствовал, как по загривку поползли неприятные мурашки.

Старик хмыкнул.

— Молодой человек, у нас тут половина института держится на том, что совпадений не существует.

Он достал из папки лист, на котором на печатной машинке был отпечатан текст. Судя по качеству бумаги ещё с советских времён. Это были медицинские записи. Взгляд Ильи цеплялся за отдельные фразы и их смысл ему не нравился.

«…после эмоционального всплеска субъект произнёс нецензурную конструкцию…»

«… в радиусе пяти метров произошло локальное искривление пространства…»

«… у свидетелей наблюдалось временное нарушение причинно-следственных связей…»

— Вы хотите сказать… — Илья оторвал взгляд от бумаги.

— Мы хотим сказать, — перебил его старик, — что некоторые люди могут влиять на реальность через язык. — Он достал из папки ещё листы и разложил их перед Ильёй. — А твой род, судя по всему, делает это особенно хорошо.

Илья молчал. Вся эта ситуация ему казалась каким-то неправдоподобным сном.

Где-то в глубине отдела трещал принтер, за стеной кто-то ругнулся, и лампы под потолком на секунду сменили цвет с белого на тускло-зелёный.

— Бред, — наконец сказал он. — Это какой-то бред. Вы сейчас мне рассказываете, что моя семья… матерные колдуны?

— Очень грубая формулировка, — поморщился старик, усаживаясь на своё место. — Но близко. Обычно это проявляется слабо. Эмоциональный всплеск, случайные искажения, полтергейст по мелочи. Но иногда рождаются резонаторы.

— Кто?

— Люди, у которых язык цепляет реальность глубже остальных.

Лёня сел на край стола, собрал бумаги, сложил их в папку и закрыл её.

— И, судя по тому, что коридор тебя услышал в первый же день, ты один из них.

— Отлично! Просто замечательно, — Илья нервно усмехнулся.

За окном что-то ударило. Все в комнате замерли. На мгновение тишина, казалось, стала осязаемой.

— Только не сейчас…

Лёня медленно выпрямился. Удар повторился, стёкла задрожали, а потом по всему зданию раздался короткий металлический звук сирены: «ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕН СЕМАНТИЧЕСКИЙ ПРОРЫВ. УРОВЕНЬ — КРАСНЫЙ».

— Что ещё за прорыв? — Илья обернулся к старику, но тот уже быстрым шагом направлялся к двери.

— Кто-то внизу сорвался.

— В смысле?

— В прямом, мать его, смысле, — буркнул Лёня и тут же зажал себе рот.

Свет мигнул, пол под ногами дрогнул. Илье показалось, что они сейчас провалятся на этаж ниже. Из коридора донёсся крик. Потом ещё один. В следующее мгновение раздался низкий, нечеловеческий голос, будто сразу несколько людей говорили одними голосовыми связками.

— ОТКРОЙТЕ.

У Ильи всё похолодело. Лёня резко толкнул его к стене.

— Ни слова, — шёпотом процедил он над ухом Ильи. — Что бы ни случилось, молчи.

— ОТКРОЙТЕ, — голос повторил.

От этого голоса живот стянуло холодом, и хотелось бежать без оглядки.

Дверь в отдел медленно выгнулась внутрь, будто с той стороны на неё давило что-то огромное. Казалось, дерево в момент превратилось в тягучую субстанцию, чью форму можно менять по своему желанию.

— Идиот, — выругался старик сквозь зубы. — Кто опять произнёс полную формулу?

Замок на двери затрещал. По поверхности поползли тёмные пятна. Казалось, тьма выедает дерево, как коррозия — металл.

— Что это?! — Илья попятился, но тут же упёрся спиной в стену.

— Последствие, — ответил старик. — Иногда слова оставляют дверь открытой и тогда достаточно лишь незначительного воздействия.

Дверь содрогнулась от нового удара. Из щели пахнуло сыростью и чем-то старым, будто открыли склеп, который несколько сот лет стоял запертым.

— ОТКРОЙТЕ.

Илья едва не закричал. Казалось, голос прозвучал у него в голове. Лёня побледнел.

— Если оно войдёт, половину здания придётся стирать.

— Стирать?

— Вместе с людьми!

В этот момент замок лопнул. Давление на дверь прекратилось, и она начала медленно открываться. Илья увидел в темноте коридора движение. Длинные, нечеловеческие руки, чёрные силуэты, рты. Множество ртов. Они шептали обрывки ругательств, будто пробовали человеческую речь на вкус.

Старик трясущимися руками искал что-то в карманах.

— Не успеем… — бормотал он.

В этот момент Илью озарило. Ему с самой проходной талдычат, что здесь всё держится на словах. И что мат обладает каким-то странным свойством изменять реальность, что это не просто ругательства, а команды, которыми можно всё разрушить.

— Илья, нет, — Лёня поменялся в лице, глянув на Илью.

Но было поздно. Страх внутри вдруг сменился злостью. На идиотское письмо, которое надо было сразу выбросить, а не тащиться в эту сомнительную контору, на отвратительную погоду за окном, на весь этот бред, что сейчас происходит с ним. Если бы он проигнорировал приглашение на работу, ему не пришлось бы сейчас стоять посреди этой абсурдной хрени и бояться за свою жизнь.

Слова сами сорвались с языка:

— А НУ ПОШЛО НА ХРЕН ОТСЮДА!

Мир дёрнулся, пошёл рябью, будто пространство стало водной гладью. Воздух смялся гармошкой, лампы взорвались дождём искр. Стены выгнулись, будто стали резиновыми. Из коридора донёсся злой, многоголосый вой, перешедший в испуганный скулёж. Тени рванули назад, будто их сдуло сильным ветром. Дверь захлопнулась с такой силой, что треснул наличник.

И всё стихло. Только сирена продолжала мигать красным.

Илья тяжело дышал, словно только что пробежал спринт. В носу стало тепло. Он коснулся лица. Пальцы размазали кровь над верхней губой.

Лёня смотрел на Илью с открытым от удивления ртом. В какой-то момент он пришёл в себя и подобрал отвисшую челюсть.

— Ну… — тихо протянул старик. — Теперь понятно, почему тебя вызвали.

Послышались хлопки дверей и торопливые шаги. По громкой связи усталый женский голос произнёс:

— Семантический прорыв локализирован. И кто матерился в тринадцатом отделе, зайдите за объяснительной.

Лёня вдруг нервно хохотнул. Старик тоже хмыкнул. Илья несколько секунд смотрел на них, а потом тоже рассмеялся. Наверное, просто от шока, — мелькнула мысль у него в голове.

За окном всё ещё шёл дождь, но теперь город почему-то казался чуть чётче.