Я вышла из дома не из любопытства. В трущобах любопытство быстро заканчивается смертью. Я вышла потому, что начала понимать: если я не начну смотреть на свою роль в этом городе сама, то он решит за меня, где моё место.

Здесь легко застрять. Не потому, что тебя держат, а потому, что со временем перестаёшь думать, что может быть иначе. Люди вокруг живут так, будто дальше этих улиц ничего нет. Я не хотела привыкнуть к этому.

Я шла туда, где наш район постепенно заканчивался. Мусора становилось меньше, дома выглядели целее, а свет уже не пропадал сразу после заката. Камеры висели открыто и не пытались прятаться. Это место не обещало безопасности, но показывало, что за порядком здесь хотя бы следят.

Люди двигались иначе. Они не оглядывались без причины и не цеплялись взглядами. Это были не богатые люди — просто те, кто нашёл способ вписаться. Самое заметное отличие было даже не в одежде, а в том, как они шли. Будто рассчитывали дожить до завтра.

Я пыталась понять, чем они отличаются от нас. Деньги были следствием, а не причиной. Главное — они были полезны. Не герои и не бойцы, а винтики, которые выполняют свою задачу и не ломают механизм.

Пистолет был под курткой, но я не трогала его. Здесь оружие не пугало так, как в трущобах. Оно скорее привлекало ненужное внимание. А внимание — это то, что я сейчас не могла себе позволить. Я не выгляжу как двухметровый амбал, которому, чтобы напугать, достаточно просто попасть в поле зрения. Ребёнок с пушкой сам напрашивается на стол к Мусорщикам. Хотя тем вообще всё равно, кого разбирать.

Я пришла не за дракой. Я пришла понять, как такие, как я, вообще выбираются из трущоб.

Ответ оказался простым и неприятным. Нас никто не вытаскивает. Из трущоб выходят только те, кто становится нужным. Значит, мне нужна работа.

Не большая и не опасная. Такая, за которую не платят много и не спрашивают лишнего. В трущобах подобной работы полно, просто она редко выглядит как шанс. Скорее как риск, к которому все давно привыкли. Даже здесь можно заработать репутацию, и, возможно, когда я покажу, что полезная, я смогу выйти на городского фиксера, дающего контракты в трущобах.

Но сначала я решила расширить кругозор.

Я начала присматриваться. Кто таскает грузы. Кто стоит на углах и просто смотрит. Кто знает слишком много, но делает вид, что ничего не происходит. Мне пока рано лезть в серьёзные дела. Ребёнку их всё равно не доверят. Но есть мелочи. Посидеть. Передать. Запомнить.

Я услышала разговор случайно. Старик у лавки с запчастями ругался на район и на то, что кто-то снова лазает по его складу. Говорил не мне, а в пустоту. Я просто остановилась рядом.

— Я могу посмотреть, — сказала я спокойно.

Он посмотрел на меня долго, словно решал, стоит ли тратить время.

— Смотреть умеют все, — буркнул он. — А толку?

— Я узнаю всё, что смогу, и принесу тебе эту информацию, — ответила я.

Этого оказалось достаточно.

Склад был старым даже по меркам трущоб. Стены когда-то красили, но краска давно облупилась, и теперь бетон проступал пятнами, словно кожа после болезни. Ворота закрывались не до конца, и между створками оставалась щель, через которую тянуло холодом и запахом пыли.

Мне сказали просто смотреть.

Это звучало легко, но я знала, что именно в таких заданиях чаще всего и совершают ошибки. Когда кажется, что от тебя ничего не зависит, начинаешь думать о лишнем. Я старалась этого не делать.

Я выбрала место заранее. Старый автомат с едой стоял так, что закрывал меня от улицы, но при этом оставлял обзор на вход. Он был обклеен наклейками и объявлениями, кнопки запали, а стекло давно помутнело. Идеальное укрытие. Здесь меня воспринимали как часть мусора, и так я не выбивалась из общего пейзажа.

Первые минут двадцать ничего не происходило. Люди проходили мимо, не замедляясь. Кто-то ругался по телефону, кто-то тащил ящик с синт-мясом в ближайшую забегаловку, кто-то просто шёл, уставившись в землю. Я запоминала мелочи. Время. Направления. Кто оглядывается, а кто нет.

Пистолет под курткой напоминал о себе тяжестью. Я специально не проверяла его. Если я начну думать о нём — значит, перестану думать о главном.

Примерно через полчаса появился человек, который выбивался из общей картины. Он шёл медленно, но не устало. Остановился у угла, сделал вид, что проверяет сообщения, потом посмотрел по сторонам так, будто не хотел, чтобы на него смотрели. Это было заметно именно потому, что выглядело наигранно.

Он подошёл к складу не сразу. Сначала прошёл мимо, потом вернулся. Провёл рукой по воротам, будто проверяя, заперты ли они, и исчез в щели между створками. Пробыл внутри недолго. Когда вышел, куртка на нём сидела чуть иначе, чем раньше, и он ушёл быстрым шагом, не оглядываясь.

Я осталась на месте.

А потом это случилось.

Рука сама легла на рукоять Юнити. Пальцы сомкнулись привычно, как в прошлой жизни. Внутри что-то переключилось — мягко, почти незаметно, как сдвигается предохранитель. Таня отступила на шаг назад, уступая место тому, кто никогда не уходил до конца.

*Майор смотрел на цель.*

*Демон Рейна скалился в темноте.*

*Ас с серебряными крыльями помнил вкус неба.*

Я подавила это. Медленно, с усилием, как загоняют клинок в ножны. Пока рано. Мы ещё обнажим клыки.

Палец отпустил рукоять. Дыхание выровнялось.

Я снова стала просто Таней — девочкой, которая сидит у старого автомата с едой и выполняет свою первую работу.

Самым трудным было не пойти следом. Не попытаться узнать больше. Но мне этого не поручали. Моя задача была не понять, что происходит, а показать, что я умею выполнять инструкции.

Я подождала ещё немного, пока улица не вернулась к своему обычному состоянию, и только потом встала. Уходить сразу значило признать, что я здесь не просто так.

Старик слушал внимательно. Я говорила медленно, без предположений и домыслов. Только то, что видела. Время. Внешность. Поведение. Он кивал, но по выражению лица было видно, что это не новая для него информация.

— Значит, всё-таки лазят, — сказал он наконец. — Ладно. Для первого раза сойдёт.

Он дал мне деньги и посмотрел так, будто прикидывал, стоило ли продолжать. Я поняла, что это была не благодарность и не доверие. Это была отметка. Меня заметили.

Я вышла на улицу с ощущением усталости, хотя почти ничего не делала. Просто сидела и смотрела. Но именно это оказалось сложнее всего.

Первая работа научила меня простому правилу. В Найт-Сити платят не за действия, а за контроль. За умение не вмешиваться раньше времени и не задавать вопросов, которые могут стоить жизни.

Я возвращалась домой и понимала, что сделала первый шаг. Маленький, почти незаметный, но свой.

И если я хочу выбраться отсюда, мне придётся сделать таких шагов ещё очень много.

На следующий день меня нашли сами.

Я только вышла из дома, когда услышала голос со стороны старого магазина с заколоченными окнами. Старик сидел там почти всегда, и я уже начала воспринимать его как часть улицы — как мусорные пакеты у стены или треснувший асфальт под ногами.

Он не звал меня по имени. Просто сказал, что если мне всё ещё нужны деньги, можно сделать ещё одну вещь.

Я остановилась не сразу. В трущобах резкие движения привлекают внимание. Потом повернулась и кивнула. Этого было достаточно.

Он объяснял спокойно, без лишних слов. Нужно было отнести пакет в соседний квартал и оставить его человеку, который обычно стоит у стены с рекламным голографическим экраном. Сказал, во сколько он там появляется и как выглядит. Без паролей, без разговоров. Подойти, передать, уйти.

Я взяла пакет. Он был лёгкий, слишком лёгкий. Это сразу насторожило, но я не стала спрашивать. Вопросы — это роскошь, которую себе позволяют те, у кого есть выбор.

Я пошла не напрямую. Сначала свернула туда, где обычно шумно, потом сделала круг через улицу с торговыми лотками. Я смотрела в отражения витрин и луж, проверяла, не повторяются ли одни и те же лица. Никто не шёл за мной, но это ничего не значило. В Найт-Сити за тобой могут следить так, что ты этого никогда не заметишь.

Пистолет под курткой ощущался тяжёлым и одновременно бесполезным. Я всё ещё не была уверена, где можно его показывать, а где одно это сделает тебя мишенью. Железо в трущобах — редкость, и люди смотрят на него иначе, чем на деньги.

Когда я дошла до нужного места, человек уже был там. Он стоял, прислонившись к стене, и делал вид, что смотрит в пустоту. Всё совпадало с описанием, и это настораживало даже больше, чем если бы что-то пошло не так.

Я прошла мимо него. Сделала вид, что ищу кого-то другого. Потом вернулась и остановилась рядом, будто просто устала идти. Пакет я положила на землю, аккуратно, словно забыла его.

Он не посмотрел на меня. Даже не повернул голову. Только слегка кивнул, когда я уже отходила. Это было знаком, что всё прошло правильно.

Обратный путь оказался тяжелее. Теперь я знала, что дело почти сделано, а значит — расслабляться нельзя. Я держала шаг ровным и заставляла себя не ускоряться, хотя внутри всё подталкивало уйти как можно дальше.

Я ловила себя на том, что мысленно просчитываю варианты. Где я достану пистолет, если кто-то окликнет. В какой момент ещё можно уйти без стрельбы. И где та грань, за которой оружие уже не предупреждение, а приговор.

Палец коснулся рукояти — и в голове снова стало тихо. Майор дремал.

*Если кто-то встанет у меня на пути, ему предстоит встретиться с Дьяволом.*

Я убрала руку. Пока рано.

Когда я вернулась, старик был не один. Рядом с ним стоял мужчина, которого я раньше не видела. Он выглядел слишком аккуратно для этого района, и именно поэтому вписывался в него хуже всего.

Он смотрел на меня внимательно, но без интереса, будто я была строкой в отчёте. Старик сказал, что я справилась и не суетилась. Это прозвучало как похвала, хотя в Найт-Сити это просто констатация факта.

Мужчина протянул мне деньги. Их было чуть больше, чем в первый раз. Не из щедрости — из расчёта. Мне заплатили за то, что я не задала лишних вопросов и не создала проблем.

Я поняла, что меня проверяли. Не на смелость и не на силу. На умение делать простые вещи правильно и повторять результат.

Вторая работа была почти такой же, как первая. Но именно это и было важно. Здесь ценят не тех, кому повезло, а тех, кто не ломает схему.

Когда я уходила, я уже знала, что это не последняя встреча. Я не стала кем-то значимым, но меня заметили.

А в этом городе иногда именно так всё и начинается. Но чаще заканчивается — и весьма нехорошо. В заливе полно «счастливчиков», и я не планировала пополнять их число.

Дома я заточила хот-дог из синт-мяса и легла спать. Вкус меня мало волновал. Иногда я вспоминала сладости из Рейха — те, что давали в тылу, когда война ещё не превратилась в бесконечный отступающий фронт. Тогда всё казалось вкуснее. Даже воздух. Даже надежда. Я воевала за эту страну, но чаще мечтала просто остаться в тылу, где не нужно каждую секунду ждать удара. А когда победа была так близка, мне не давали действовать. Когда стало поздно — я сбежала, поджав хвост.

Но его больше нет.

Проклятый тип 95 больше не заставляет меня молиться.

Существо X сдохло от моей руки.

В груди поднялось знакомое тепло. Я прикрыла глаза — и услышала внутри смех. Не свой. Его. Тот самый, жуткий, от которого когда-то цепенели враги. Майор проснулся.

*Богоубийца.*

Я рассмеялась в голос — резко, хрипло, без оглядки на соседей за стеной.

Мне было плевать.

Ведь это так весело — убивать своего врага. А затем вновь уснуть сном праведника.