Моё рождение произошло в бедной семье, состоящей только из мамы.

Я не знаю, был ли момент, когда мир мог выглядеть иначе, потому что с самой первой секунды моего существования он был одинаковым — плотным, тёмным и лишённым каких-либо различий, которые другие, возможно, называют цветом.

Я не знала, что вижу мир иначе, чем другие. Для меня это было единственной реальностью — всё вокруг состояло из оттенков серого, от почти белого до кромешной тьмы. Мама говорила, что это болезнь. Что мои глаза не различают цветов. Я не спорила — мне не с чем было сравнивать. Но много позже, уже после всего, я узнала слово «ахроматопсия». Тогда оно ничего мне не дало. Мир не стал цветным от того, что у моей слепоты появилось название.

Но была одна странность. Одна-единственная. «Мама».

Когда я открыла глаза, я не увидела ничего нового. Я увидела то, что видела всегда. Потолок был серым, почти чёрным, но не угрожающим и не давящим. Он просто был. Стены вокруг тоже были серыми, как и всё остальное. Даже воздух казался тёмным, словно имел вес и плотность.

Я не знала, что серый может быть плохим. Для меня он был формой реальности, единственной, которая была мне доступна.

Мама была тёмной. Не в переносном смысле и не как оценка. Она была для меня цельной, плотной фигурой, лишённой светлых пятен. Она всегда носила тёмное платье. Я не помню ни одного дня, когда на ней было что-то другое. Её волосы были густыми и тяжёлыми, словно поглощали свет, а не отражали его.

Когда она собиралась на работу, её движения становились резкими и экономными. Она молчала. Её лицо темнело, будто мир сжимался вокруг неё. Она принимала препараты. Я не знала их названий и не понимала, что они значат, но видела, что все они были тёмными — таблетки, ампулы, жидкость в шприце. После них мама становилась медленнее, тише, словно теряла часть себя. Внутри неё было что-то тяжёлое, что она не могла вынести без помощи.

Она не была счастлива. Я понимала это, хотя не могла объяснить. Её жизнь казалась неправильной, и она это чувствовала. Это проявлялось в её походке, опущенных плечах и редких взглядах. Но она любила меня, хотя её любовь не была яркой или громкой. Она проявлялась в её возвращении, в её уходе, даже когда она не хотела. В её действиях, которые она совершала, не видя другого выхода.

Иногда, глубокой ночью, мама садилась ко мне. В такие моменты она казалась чуть менее тёмной — не светлой, а словно менее плотной, менее собранной. Она гладила меня по голове, не говоря ни слова. Эти редкие мгновения не делали мир лучше, но приносили тишину.

За несколько дней до того, как её не стало, мама сказала, что всё скоро наладится. Она говорила это спокойно, без надежды и без отчаяния — так, как говорят о погоде или о счетах за электричество. Сказала, что её заметили. Что нужно немного подождать. Что скоро она будет работать в «Облаках». Я не спросила, что это значит. Я не представляла облака как нечто светлое. Для меня они были лишь ещё одним уровнем тьмы, только выше.

Мама ушла, как всегда, той же дорогой, в тёмном платье. Когда она задержалась, я вышла следом. Раньше она так делала — позволяла мне приблизиться, если задерживалась, но всегда напоминала быть осторожной.

Переулок сужался, словно следил за происходящим. Стены и асфальт были тёмными. У входа стояли трое. Их рваная тёмная одежда сливалась с окружением. В руках у них блестели ржавые ножи, как продолжение их тел. Двое смеялись, их смех был пустым и резким. Третий склонился над телом матери. Его движения были судорожными, дыхание тяжёлым, хриплым.

Мама лежала неподвижно. Из неё вытекала тёмная жидкость, заполняя трещины в асфальте и сливаясь с грязью.

Я услышала голос:

— Когда там моя очередь?

Когда один из них заметил меня, он повернул голову и сказал:

— А, возможно, не придётся меняться.

Я не стала думать. Я не стала кричать. Я не стала звать маму. Я просто побежала.

Когда я остановилась, я уже знала, что мама домой не вернётся. С этого момента темнота перестала быть просто свойством мира. Она стала тем, что может быть смертью.

Мама пропала около недели назад. Я не следила за временем специально, но знала, что дни идут, потому что вода в доме заканчивалась. Я пила мало. Не из экономии или желания показать стойкость, а потому что детскому организму нужно меньше. Это было удобно и логично.

Канистры стояли у стены. Их было несколько, и с каждым днём они становились легче. Это ощущалось не по цвету — все они были одинаково тёмными, — а по звуку плещущейся воды и тому, как легко их было двигать.

Я редко выходила из дома без нужды. После того как переулок изменился, улицы перестали быть просто пространством. Они стали местами, где люди могли представлять опасность без причины. У нас не было оружия. Мама никогда не держала ни пистолета, ни ножа. Возможно, будь он у неё, она бы вернулась в тот день. Даже кухонные ножи были тупыми и изношенными, словно тоже устали выполнять свою работу.

Деньги у нас были. Небольшая стопка в старом контейнере. Я не знала точную сумму, но понимала, что они остались с маминой работы.

Когда вода почти закончилась, я поняла, что выбора нет. Я взяла небольшую канистру, которую могла нести без остановок. Решила набрать не полную, а хотя бы половину. Этого должно было хватить.

На улице было шумно. Множество звуков сливались в плотный гул. Очередь к водоразборной колонке двигалась медленно. Люди стояли слишком близко друг к другу, их тела соприкасались, толкались, скользили. Я чувствовала чужое присутствие кожей.

Я старалась смотреть в землю. Не потому, что боялась увидеть лица, а из-за простоты: меньше движения, меньше информации. Когда подняла взгляд, увидела его. Одного из тех троих. Узнала сразу, не по лицу, а по ощущению. Он стоял в толпе, слегка повернувшись, осматривая людей, как в переулке. Искал. Его фигура была почти чёрной — плотной, как сгусток, ничего не пропускающий.

Я замерла. Тело стало тяжёлым, будто меня придавили к земле. Он меня не заметил.

Это было странно, но правильно. Я была маленькой, серой, незаметной.

И тогда я посмотрела в сторону и увидела её.

Она была белой.

Не светло-серой, не бледной, а именно белой — насколько мой мир вообще мог содержать в себе белое. Её светлые волосы отражали то, чего я никогда не видела. Она не выделялась одеждой или движениями — она выделялась самим фактом своего существования.

Убийца посмотрел на неё. Подошёл ближе. Внутри меня что-то сжалось — не страх за себя, а за неё.

Она не отступила, не ускорила шаг, не закричала. Просто раскрыла куртку.

Под тканью был тёмный силуэт. Оружие.

Я не слышала её слов. Она посмотрела на него так, будто спрашивала о чём-то, что он уже знал.

Он отступил. Не сразу, но быстро. Развернулся и ушёл, никого не тронув.

Я не сразу поняла, что произошло. Когда он исчез в толпе, воздух снова начал двигаться.

В тот момент я впервые задумалась: какова цена воды? Не деньги, не очередь, не ожидание. А готовность умереть или заставить другого отступить.

Я набрала воду. Половину канистры. Руки дрожали от осознания, а не от слабости.

По дороге домой я думала. Мир оставался тёмным, серым, плотным. Но теперь я знала: в нём есть белое. И я хотела увидеть его снова.

После этого случая я стала выходить из дома чаще. Не потому, что стало легче, а потому, что оставаться внутри стало тяжелее. Дом был тёмным: стены, пол, потолок сливались в плотное пространство. Иногда казалось, что он сжимается, приближая меня к пустоте.

Я начала слушать.

В трущобах говорили громко, перебивая друг друга, не заботясь о том, кто слышит. О наёмниках, о тех, кто уходит вверх, о тех, кого «заметили». Говорили, что в Найт-Сити можно вытащить себя со дна, если попасть не на нижние уровни, а туда, где есть свет. Упоминали фиксеров, Бестию, клубы, куда не пускают просто так, — Высшую Лигу.

Я слушала и понимала: это не для меня. Не сейчас, возможно, никогда. Чтобы туда попасть, нужны оружие, связи, тело, готовое выдержать металл внутри, имя. У меня не было ничего из этого.

Зато была она. Белая девочка.

Я видела её ещё несколько раз. Иногда издалека, иногда ближе. Она не скрывалась, но и не выставляла себя напоказ. Люди уступали ей дорогу не потому, что боялись, а потому что знали — лучше не мешать. Она ходила по трущобам так, будто они не пытались её сожрать. Как будто темнота вокруг была просто фоном, на котором она выделялась, а не угрозой.

Я наблюдала. Запоминала маршруты. Время. Места, где она появлялась чаще. Я не шла к ней — пока нет.

Иногда я сидела дома, прижавшись спиной к стене, и думала. Про Высшую Лигу. Про тех, кто туда стремится. Про то, что даже если мне дадут билет, я не смогу им воспользоваться. Но потом мысль возвращалась к ней.

Может быть, эта белая девочка — мой билет в низшую лигу. Не вверх. Не в свет. А просто — со дна. Чуть выше, чем сейчас.

Я не ждала, что она спасёт меня. Я не думала, что она станет моей матерью или защитницей. Я просто понимала: рядом с ней люди отступают. Рядом с ней темнота отходит на шаг назад.

Этого было достаточно.

Я решила, что встречу её. Не сразу. Не импульсивно. Я выберу день. Время. Место. И когда я встану перед ней, я не буду просить. Я просто скажу правду.

Утро не отличалось от ночи. Для меня они вообще редко отличались. Я проснулась от того, что замёрзла. Пол был холодным, как всегда, но сегодня он казался особенно твёрдым — будто напоминал, где моё место. На дне.

Воды дома хватало. Немного, но хватало. Я проверила канистру, открутила крышку, посмотрела внутрь. Тёмная глубина, без отражения. Значит, идти за водой не нужно.

Эта мысль задержалась дольше, чем обычно. Если не идти — значит, я свободна. Если свободна — значит, могу сделать что-то другое.

Я села, прислонившись к стене, и долго смотрела в пустоту. Мысли не бежали, не путались — они просто лежали, тяжёлые и холодные. Я вспомнила очередь. Охрану. Людей с оружием, которые не похожи на тех, кто режет ради удовольствия. Если прийти без канистры — я не цель. Если не тянуть воду — я способна убежать.

Я встала.

Мне надоело жить на дне.

У раздачи воды было шумно. Голоса, шаги, скрежет металла. Толпа выглядела как одно большое тёмное пятно, в котором иногда шевелились отдельные тени. Я стояла сбоку, не вмешиваясь. И ждала.

Она появилась, как и раньше. Белая девочка. Её невозможно было не заметить. На фоне тёмного мира она выглядела неправильной, будто ошибкой восприятия. Слишком светлая. Слишком чёткая. Она подошла к очереди, встала спокойно, не оглядываясь. Набрала воду. Закрутила крышку. Проверила.

Я смотрела, как она уходит, и внутри что-то медленно сжималось — не страх, нет. Ожидание.

Я пошла за ней.

Переулки были узкими, тёмными. Темнота здесь была плотнее, гуще, как будто воздух становился тяжелее. И тогда я увидела их.

Три фигуры. Почти чёрные. Настолько, что казались вырезанными из пустоты. Двое стояли чуть в стороне, переговариваясь лениво, почти весело. Третий шагнул вперёд.

Я узнала их сразу. Тело помнило быстрее, чем разум.

Белая девочка остановилась. Я почувствовала, как у меня сжалось всё внутри. Не за себя.

Один из них сказал с ленивым смешком:

— Ты же не думаешь, что мы дадим тебе спокойно уйти, как в прошлый раз?

Она не ответила сразу. Медленно повернулась к нему лицом.

Он усмехнулся и сделал шаг ближе.

Тогда она раскрыла куртку. Тёмный силуэт оружия был виден ясно, резко, как линия, проведённая ножом по реальности. Она достала пистолет и спокойно нацелилась на пах ближайшего из черных людей.

— Ещё шаг, — сказала она всё тем же ровным голосом, — и ты будешь яйца по переулку собирать.

Она не повышала голос. Не играла.

Они замолчали. Один из тех, что стояли сбоку, тихо сказал:

— Чёрт. Пошли отсюда.

И они ушли. Тёмное растворилось в тёмном.

Я стояла, не двигаясь. Сердце билось медленно и тяжело.

Она повернулась и пошла дальше. Я пошла за ней.

Я не пряталась. Не ускорялась. Просто шла следом. Мне хотелось рассмотреть её ближе. Понять, действительно ли она — мой шанс.

Она остановилась резко. Развернулась. Оружие было в её руке мгновенно. Ствол смотрел прямо на меня.

Я остановилась тоже. Не подняла руки. Не отступила. Я просто смотрела на неё. На белое лицо. На светлые волосы. На то, как мир вокруг неё будто отступает.

Мне было любопытно. И страшно. И почему-то спокойно. Как будто если спасение существует, оно должно выглядеть именно так.

Я открыла рот, но слова не сразу нашлись.

— Ты прогнала их, — голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Как ты это сделала? Я тоже хочу так уметь.

Я посмотрела ей в глаза.

Таня смотрела на меня долго. Очень долго. Я не отводила взгляд, хотя внутри всё дрожало. Она была белая — не просто светлая, а сияющая, будто кто-то включил в ней лампу, которую вижу только я. От неё исходило тепло, которое не имело ничего общего с температурой. Это было тепло смысла. Тепло надежды.

И когда она наконец опустила оружие и сказала: «Если пойдёшь со мной, назад дороги не будет», — я кивнула раньше, чем успела подумать. Потому что назад мне идти было некуда. Там, позади, всё было тёмным.

Ночью я не могла уснуть. Белое мешало. Её волосы. Её дыхание. Её присутствие рядом. Я лежала на полу, как привыкла. Но темнота больше не давила так сильно. Когда я медленно, почти неосознанно придвинулась ближе и легла к ней, я почувствовала, что она не отстранилась. Рука легла мне на голову. Тепло было непривычным. Настоящим.

Я закрыла глаза и впервые в жизни искренне улыбнулась.

На дне. Но уже не одна.

До неё у меня не было имени, и это казалось чем-то естественным, настолько привычным, что я даже не задумывалась, почему другие люди как будто всегда откликаются на определённый звук, а я — нет.

Мама никогда не называла меня по имени, не потому что не хотела, а потому что, кажется, просто не успела или не смогла решить, каким оно должно быть, и поэтому в ходу были другие слова — «подожди», «иди сюда», «не сейчас», «тише», и иногда что-то тёплое, вроде «малышка», но это не было именем, это было скорее направлением, жестом, указанием, чем-то временным.

Имя появилось уже тогда, когда я жила с Таней, и появилось так просто, что я сначала даже не поняла, что произошло.

Она сказала его между делом, не подчёркивая, не проверяя мою реакцию, не спрашивая разрешения, просто обратившись ко мне, как будто всегда так делала.

— Айнц, — сказала она.

Я запомнила не только звук, но и ощущение, которое он оставил внутри, потому что оно было неожиданно правильным, не царапающим и не чужим, будто это слово долго лежало где-то рядом и просто ждало момента, когда его произнесут вслух.

Я повторила его про себя несколько раз, прислушиваясь к тому, как оно укладывается внутри, и поняла, что хочу оставить его себе, потому что с ним не было связано ничего из прошлого, ни грязи, ни страха, ни тёмной жидкости на асфальте.

Так у меня появилось имя, и вместе с ним — ощущение, что у меня появилась новая точка отсчёта.

Мы жили вместе, и вместе же начали работать, потому что в трущобах эти вещи почти никогда не разделяются, и если ты выходишь за порог, то ты уже находишься в пространстве, где любое движение может оказаться делом, заданием или необходимостью.

Это были мои первые шаги. Я всё время шла рядом с Таней, стараясь держаться на таком расстоянии, чтобы не мешать, но и не отставать, и постоянно ловила себя на том, что смотрю туда же, куда смотрит она, прислушиваюсь к тем же звукам, отмечаю те же детали, будто если я буду делать именно так, то смогу хоть немного приблизиться к её уровню понимания мира.

Получалось не всегда.

Я забывала последовательность действий, путалась в словах, иногда не до конца понимала, почему в одном месте нужно остановиться, а в другом — пройти дальше, и каждый раз остро осознавала, что я не железная, не как те, кого улучшили имплантами, а просто обычный ребёнок, который учится жить там, где ошибка может стоить жизни.

Но именно поэтому я старалась особенно сильно, потому что мне было важно не стать для неё обузой и не подставить её там, где она привыкла полагаться только на себя.

Я знала, что Таня справилась бы и без меня, и от этого желание быть полезной становилось только сильнее.

Выстрелы мы услышали одновременно, и я сразу поняла, что это не просто шум, а тот самый короткий, глухой звук, который в трущобах означает, что кто-то уже не встанет.

Таня остановилась, слегка повернув голову, и на несколько секунд всё вокруг словно застыло, потому что в этот момент она не просто слушала, а принимала решение.

— Идём, — сказала она, и в её голосе не было ни сомнений, ни спешки.

Я не задавала вопросов, потому что уже понимала, что если она сказала идти, значит, так нужно, и просто последовала за ней, стараясь не думать о том, что нас ждёт впереди.

Квартира мусорщиков встретила нас тишиной, в которой чувствовалось недавнее насилие, потому что перевёрнутая мебель, запах пороха и разбросанные вещи никогда не выглядят случайно.

Таня быстро распределила роли, коротко и чётко, и я кивнула, чувствуя, как внутри появляется странное напряжение, смешанное с желанием сделать всё правильно.

Сначала всё действительно шло так, как нужно. Я держалась рядом, собирала боеприпасы, переносила оружие в одну точку, стараясь не шуметь и не отвлекаться, и в какой-то момент мне даже показалось, что я начинаю понимать этот ритм, в котором Таня существовала постоянно.

И именно тогда я допустила ошибку.

В соседней комнате я заметила сумку, целую, аккуратную, будто её специально отложили, и мысль о том, что она может пригодиться, заставила меня сорваться с места. Я схватила её и принесла обратно, ожидая, что поступила правильно.

Таня посмотрела на меня внимательно, и в этом взгляде не было злости, но было что-то гораздо более тяжёлое — осознание риска.

— Айнц, — сказала она спокойно, но жёстко, — мы на поле боя, даже если кажется, что всё уже закончилось. Поговорим дома.

Я поняла сразу, и от этого стало особенно стыдно, потому что я действительно могла подставить и её, и себя, и эта мысль застряла где-то внутри, тяжёлая и неприятная. Я опустила голову и дальше работала медленно и аккуратно, стараясь больше не принимать решений самостоятельно. Но сумка всё-таки пригодилась — в неё поместилось больше вещей, чем мы смогли бы унести на своих двоих.

И вдруг я заметила движение, потому что теперь уже знала, куда смотреть.

Тело на полу дёрнулось, из горла вырвался хриплый звук, и рука медленно потянулась к пистолету, и в этот момент всё внутри меня словно сжалось, потому что я поняла, что это может быть мой конец. Я не успела ничего сказать или крикнуть, чтобы предупредить Таню.

Выстрел прозвучал резко. Тело дёрнулось сильнее, но рука всё ещё пыталась двигаться, и тогда раздались ещё два выстрела, после которых всё окончательно затихло.

По полу растеклась тёмная жидкость, заполняя места, которые ещё были серыми, и я снова вспомнила тот переулок, но на этот раз мир не поплыл, и я не почувствовала паники, только холодное, тяжёлое ощущение внутри, с которым пришлось смириться.

Я продолжила выполнять работу, потому что Таня была рядом, и её присутствие действовало как якорь, удерживающий меня в реальности.

Когда она протянула мне оружие убитого мусорщика, я сначала растерялась, потому что держать его в руках оказалось совсем не так, как смотреть со стороны.

— Держи, — сказала она просто.

Я взяла пистолет осторожно и вдруг поняла, что оружие — это не только про убийство, но и про возможность выбора, про давление, которое можно оказать, даже не нажимая на спуск, и про ощущение, что у тебя есть хоть какой-то инструмент в мире, который обычно ничего не даёт бесплатно.

Мы продали всё деду, и я заметила, что он смотрит на меня иначе, не как на случайного ребёнка, а как на часть Тани, и это ощущение неожиданно оказалось приятным.

Когда мы шли по трущобам, люди расступались, кто-то здоровался, кто-то просто кивал, и я ловила себя на том, что иду чуть ровнее, чуть увереннее, потому что теперь меня тоже замечали.

За водой нас начали сопровождать, агрессии стало меньше, и я всё яснее понимала, что я не просто рядом с Таней, а действительно часть её мира.

Она учила меня терпеливо, шаг за шагом, не требуя невозможного, объясняя, как держать оружие, как стоять, как смотреть, как чистить и как думать, и я впитывала всё, что могла, радуясь каждому моменту, когда у меня что-то получалось.

Радость была тихой, но глубокой, потому что впервые в жизни я чувствовала, что не просто выживаю, а действительно учусь жить.

Дома было спокойно, и когда я лежала рядом и смотрела на неё, слово вырвалось само, без подготовки и страха.

— Мама.

Таня замерла на мгновение. Я видела, как дрогнули её ресницы, как потеплели глаза — она, белая и сияющая, вдруг стала ещё светлее, будто внутри неё зажглась вторая лампа. Она улыбнулась, убрала прядь волос с моего лица и ничего не стала исправлять. Не поправила. Не сказала «я не твоя мама». Просто кивнула — едва заметно, одним движением, которое сказало больше, чем любые слова.

И в этот момент я поняла, что моя жизнь наконец-то началась.

Когда мы были дома, всё становилось другим, и даже тёмный мир, который никогда не менялся для меня по-настоящему, словно начинал вести себя тише, осторожнее, будто понимал, что здесь ему нельзя быть таким резким и тяжёлым, как снаружи.

Мама двигалась по комнате спокойно и уверенно, и каждый её жест был для меня чем-то вроде негласного обещания, что сейчас ничего плохого не произойдёт, что здесь я могу не оглядываться и не прислушиваться к каждому шороху.

Я часто ловила себя на том, что просто смотрю на неё, не потому что она что-то делала, а потому что её присутствие само по себе было важным, как источник тепла, которого я раньше не знала.

Иногда мне казалось, что я вижу её не такой, какой она была на самом деле, а гораздо более взрослой, высокой, словно она выросла вместе с моей уверенностью, и в этом образе было что-то почти нереальное, как будто передо мной сидела не девочка с белыми волосами, а кто-то из другого мира, где всё устроено правильно и справедливо.

Когда мама садилась рядом, убирала волосы с моего лица или просто клала руку мне на плечо, я чувствовала себя так, словно наконец-то нахожусь на своём месте, и от этого внутри появлялась тихая радость, не похожая на смех или восторг, а скорее на глубокое спокойствие, которое хочется сохранить как можно дольше.

На заданиях всё было иначе.

Мама менялась, и я видела это сразу, потому что её движения становились чётче, голос — строже, а взгляд — собранным, будто весь мир для неё сжимался до нескольких важных деталей, за которыми нужно было следить.

Она говорила мало, но каждое слово имело значение, и я слушала очень внимательно, стараясь не только запомнить, но и понять, почему она говорит именно так и именно сейчас.

Я почти не разговаривала, потому что чувствовала, что это не требуется, и мне было достаточно просто быть рядом, идти следом, смотреть туда, куда она указывает, и делать то, что она говорит.

Это не казалось подавлением или подчинением, наоборот, в этом было что-то успокаивающее, потому что мне не нужно было принимать решения самой, и я знала, что мама не приведёт нас туда, где мы не справимся.

Когда мы пришли к наёмнику, он сразу начал говорить громко и вызывающе, и мне не понравилось, как он смотрит на маму, будто оценивает вещь, а не человека.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось, и даже не осознала, в какой момент моя рука потянулась к оружию, потому что это движение было не мыслью, а реакцией, словно тело само решило, что так будет правильно.

Я не собиралась никого убивать и даже не представляла, как это делается, но мне было важно, чтобы он понял, что мама — не одна.

Мама сказала всего несколько фраз, спокойных и точных, и я увидела, как выражение его лица меняется, как уверенность уходит, и на её месте появляется раздражение, а потом и вынужденное согласие.

Когда он согласился заплатить больше, чем собирался, я почувствовала странную гордость, будто это была не просто работа, а подтверждение того, что мама сильнее, чем кажется со стороны.

По дороге она объяснила задание, и я слушала, стараясь не пропустить ни одной детали, потому что знала, что сейчас самое важное — не геройствовать и не пытаться доказать что-то самой себе.

Это была разведка, и мама повторила это несколько раз, словно заранее зная, что внутри у меня может возникнуть желание сделать больше, чем нужно.

Ангар выглядел мрачно и пусто, и от этого было ещё тревожнее, потому что тишина в таких местах всегда обманчива.

Я заняла позицию там, где сказала мама, и старалась стоять так, чтобы видеть выход и не мешать, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно.

Когда первый человек упал от её движения, всё произошло так быстро, что я даже не успела испугаться, только отметила, насколько это было просто и окончательно, и от этой мысли внутри стало холодно.

Второй появился неожиданно, и я действовала почти автоматически, потому что всё тело помнило слова мамы лучше, чем голова.

Я прыгнула, схватила его, неумело, неловко, но достаточно сильно, чтобы он потерял равновесие, и когда мы упали, я почувствовала, как он пытается сопротивляться, как его тело дёргается, и это было страшно, потому что я не знала, чем всё закончится. Я схватила его за волосы и ударила лицом об пол, он слегка был контужен, но скоро бы пришёл в себя. Я схватила его за горло, вцепилась пальцами сильнее, чем собиралась, и в какой-то момент он перестал двигаться.

Тогда страх накрыл меня полностью. Мне показалось, что мои руки стали тёмными, что эта тёмная жидкость теперь на мне, и в голове вспыхнули образы матери, лежащей в переулке, и мысль о том, что я стала такой же, как те, кто отнял у меня маму — эта мысль оказалась почти невыносимой.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и слышала, как мама зовёт меня, сначала далеко, а потом всё ближе, пока её голос не стал единственным, что удерживало меня здесь.

Она была рядом, она опустилась ко мне, обняла, и мир снова стал устойчивым.

Мама сказала, что я всё сделала правильно, что моя задача была остановить, а не убивать, и что я справилась, и от этих слов внутри что-то медленно отпустило, будто туго натянутая нить наконец-то ослабла.

Она попросила меня пройти вперёд, и я послушалась, потому что снова могла доверять реальности.

Я не видела, что произошло дальше. Я уже ушла вперёд, как она велела. Но я слышала. Её голос — тихий, почти ласковый, но такой холодный, что у меня мурашки побежали по спине. Я не разбирала слов, только тон. А потом — громкий хруст. Короткий и окончательный. Я не стала оборачиваться.

Когда всё закончилось, я не испытала ужаса, только странную смесь слёз и облегчения, потому что осознала: мама защитит меня всегда, даже если для этого ей придётся сделать что-то страшное.

Внутри ангара мы увидели то, что подтвердило её опасения, и когда мы вернулись и получили оплату, мне было уже не важно, сколько это было денег, потому что главное я поняла раньше.

Убивать страшно.

Но ещё страшнее — остаться одной.

Когда мы вернулись домой, мама была рядом, и я знала, что впереди у нас будет ещё много дней, и пусть мир останется тёмным, но в нём есть белый человек, ради которого стоит идти дальше.