Онлайн чтение книги Лимен Limen
1 - 4

— Сидите тихо. Никуда не ходите, — сказала Элеонора. Загнать нас в кабинет она ещё успела, но объяснить что-либо — нет.

— Но как же… — я попытался схватить её за штанину, единственное, до чего доставал. Она отбросила мою руку так, будто я был чем-то липким. И взгляд у нее был соответствующий: раздраженный и уставший, но, похоже, злой не на нас, а на саму ситуацию.

Зирион, увидев наши застывшие физиономии, вышел вперёд и встал между нами и Элеонорой, словно тонкая занавеска между бурей и фарфоровым сервизом.

— Хорошо. Я послежу за ними, — сказал он неожиданно взрослым голосом.

Тогда он действительно казался старше своих лет. Встреча, похоже, потрясла и его.

Элеонора, уже без всякой нужды изображая спешку, выскользнула за дверь и закрыла её на ключ. Мы прошли в комнату с фортепиано. Один только вид инструмента, его чёрный блеск, его память о музыке — всё это согрело меня так внезапно, что я почти успокоился.

Все молчали. Агнес и Мариса уселись на диван, взяв Генри под руки. Зирион забрал кресло.

— Не плачь, Генри! — сказала Мариса, но Генри уже ревел молча, без звука. Увидев это, я тоже расплакался. Даже Мариса притихла, что по меркам Марисы означало целую трагедию. Агнес гладила их двоих по голове, а я, сдерживая слёзы, опустился в кресло.

— Чего вы ревете… совсем маленькие, что ли? — Зирион смотрел на нас, не понимая, что сказать и как вообще поступают в подобной ситуации. 

— Отстань, — ответили мы с Агнес почти одновременно.

Я вытер глаза и спросил:

— Кто это был? Вы стояли как солдаты на допросе…

Все закивали.

Зирион метался взглядом по нашим лицам, будто взвешивал каждое слово, которое мог сказать, но ни одно не подходило.

— Что, опять не знаешь, как объяснить? — огрызнулась Агнес, выразив общий настрой.

— Ну и ладно! Тогда мы с тобой не разговариваем! Пошлите! — Мариса вскочила так резко, будто ей наступили на гордость. Она махнула нам рукой — жест детский, нелепый, но такой трогательный, что мы втроем поднялись и в унисон одарили Зириона суровым взглядом. Он, конечно, ничего не смог возразить.

Мы перешли обратно в кабинет.

— Ну и сиди тут один! — добавил Генри, хлопнув дверцей, которая даже дверью толком не была.

В кабинете мы уселись за стол и снова обрели тихое мрачное спокойствие.

— Что будем делать? — осторожно спросила Мариса, словно любое громкое слово могло вызвать взрыв.

Делать действительно было нечего.

— Агнес, — я спустился со стула, взял с подоконника бутылку с водой и вернулся. — Покажи ещё раз, как ты это сделала.

Меня мучило чувство — тяжелое, тянущее вниз, — что в этом был ключ к чему-то большему. К чему-то, что я пока не мог даже описать.

— Без проблем, — сказала Агнес. Она закрыла глаза, подняла ладони над бутылкой… и подолгу молчала. Минуту, другую. И вдруг вода снова откликнулась.

Теперь она держала рябь дольше, будто вода уважала её больше, чем вчера. Потом капля поднялась к её ладоням — маленькая, дрожащая, послушная.

Агнес открыла глаза, но капля не упала.

— О чём ты думаешь? Ты сейчас что-то вспоминаешь? — спросил я, не отрывая взгляда от воды, будто надеялся увидеть в её блеске тайну бытия.

— Дом. Родителей. И… бабушку с дедушкой. — На этом слове капля рухнула обратно.

Магия кончилась так же внезапно, как и началась.

— Отдохни, — сказал я. Она не упала в обморок, но выглядела так, будто мир стал на тон тяжелее. Щёки её горели. Мариса обняла её за плечи, а сама уставилась на меня — странно внимательно.

Я закрыл глаза. Моё прошлое… оно давно протекало сквозь пальцы, как песок или вода — что ироничнее.

Пять лет. Всего пять лет — и я стал забывать простые вещи:

их лица,

их имена,

цвет их глаз…

Да что уж там — я и своего имени не помнил.

Остались лишь ломаные осколки памяти — такие дорогие, что я держал их в душе как драгоценности.

О мама… папа…

Как же мне не хватает ваших рук. Ваших голосов. Ваших замечаний.

Как же я хочу, чтобы вы вновь увидели меня — и восхитились, как я вырос… снова.

Пожалуйста…

— Юлий! Прекращай! — Агнес схватила меня за ладони.

Я открыл глаза.

Вода в бутылке была такой же холодной и неподвижной, как всегда.

— Понятно. Я так не умею… — Конечно, обидно. Я чувствовал себя разоблаченным. Мелким. Жалким.

А ведь это было что-то новое. Что-то чудесное. И оно оказалось не для меня.

— Идиот, посмотри на пол… — раздался голос Зириона.

Он ворвался в кабинет как вихрь, бледный, испуганный — испуганнее всех нас вместе взятых.

Мариса, Генри и даже Агнес смотрели на меня так, как смотрят на человека, который только что выпал из окна и пока ещё не понял, что случилось.

Что-то капало с моего лица.

Я дотронулся до щеки. Она горела — но важнее было другое. На палец упала капля крови. Потом ещё.

Я взглянул вниз.

На полу расползалась лужа.

В её зеркале отражалось моё удивлённое лицо — бледное, потерянное, совсем чужое.

Я поднял глаза на Зириона.

Он хотел что-то сказать.

Не успел.

Мир провалился, словно меня выключили рубильником.

*** 

Проснулся я через несколько минут — на диване в комнате. Скорее от того, что кто-то методично мучил клавиши пианино, чем от улучшения состояния.

Я открыл глаза — напротив сидел Зирион и смотрел так, будто всю мою обморочную драму видел в прямом эфире.

— Ну что, плакса, выспался? — ухмыльнулся он.

Иногда его лицо просто выпрашивает удар.

На полу у дивана сидел Генри. Он вскочил, наклонился ко мне:

— Как ты себя чувствуешь? — потрогал мою щёку, убедился, что она не горит, и расплылся в улыбке. — Да ты отлично выглядишь!

Он поднял большой палец вверх — настолько искренне, что я невольно хмыкнул. Я осторожно сел. В комнате почти ничего не изменилось, разве что теперь Мариса и Агнес стояли над пианино и нажимали клавиши без всякого милосердия. Точнее, милосердия не было у Марисы. Агнес просто смотрела и мысленно, кажется, молилась о тишине.

— Ну что, кровавый король, пришёл в себя? — теперь уже Агнес решила поддеть.

— Какой ещё король… что вообще произошло? — от воспоминаний у меня в голове опять неприятно кольнуло, и я уткнулся лицом в колени.

— Ответила кровь, а не вода, — сказал Зирион. — Я… не слышал о таком.

Он явно пытался вернуть себе статус всезнайки, но выглядел неубедительно.

Мы уставились на него. Он вздохнул: 

— Правда. Это всё, что я знаю.

— Очень информативно, — пробормотал я, спуская ноги на пол. — Раз даже наш местный мегамозг бессилен, остаётся только одно — попробовать ещё раз.

Он поморщился так, будто я оскорбил лично его предков. Внутри него, казалось, действительно спорили две половины — одна хотела говорить, другая цеплялась за Элеонору так крепко, как будто от этого зависела жизнь.

— Что вы сделали с моей кровью? — спросил я, когда девочки подошли ближе.
Генри молча сел рядом.

— Вот она, — Мариса подняла тряпку, пропитанную красными разводами.

— Хорошо. Сейчас посмотрим.

Воспоминания… предыдущие были слишком яркими. Хотелось чего-то спокойнее. Без резких углов. Без того, что тянет душу.

Я выдохнул и закрыл глаза. Руки вперёд не вытягивал — чувствовал, что в этот раз это не нужно.

Сначала не происходило ничего. Просто тишина. Такая, что даже дыхание казалось лишним.

Потом тряпка дрогнула — едва заметно, словно кто-то под ней провёл пальцем. Красное пятно начало темнеть, стягиваться к центру, будто кто-то шьёт его изнутри невидимой нитью.

Капля за каплей кровь медленно отходила от ткани, собираясь в мелкие шарики. Они поднимались над столом, колебались, как будто прислушиваясь — стоит ли им слушаться меня вообще.

В висках кольнуло. Резко, но не больно. Скорее — напоминание.
Я понял, что давлю слишком сильно.

Попробовал иначе: не заставлять — позволить. Не тянуть — звать.
Как будто говорил не голосом, а мыслью — боль почти сразу отступила.

И капли, словно облегченно, начали двигаться свободнее, легче.
Воздух стал плотнее, в нем появилось что-то… живое.

Я открыл глаза.

Над столом висел шарик крови — ровный, гладкий, тёмно-красный. Он медленно вращался, будто пробовал воздух.

Я протянул руку.
Шар дрогнул, собрался внутрь, стал плотнее, темнее.
Раз — уменьшился.
Два — потускнел.
Три — и блеснул, как стекло.

Тихий щелчок — и он застыл. На ладони лежал небольшой красный камешек. 

Холодный, гладкий, будто отполированный. Внутри ещё шевелились тени, будто кровь не до конца поверила, что стала твердой.

Я смотрел на него и не знал, радоваться или пугаться.
Он был красивый, слишком даже.
Но почему-то казалось, что часть меня осталась внутри.

Тишина вокруг стала другой — настороженной.
Даже пианино на заднем плане смолкло.

— Обалдеть… — Зирион выхватил шарик из моей руки, поднес к свету, попробовал сжать. — Как вообще…?

Камень не поддался. Остался холодным и плотным, как будто никогда не был живым.

Агнес дотронулась до моих щёк — они горели.

— Ты понял, как это сделал? — спросила она тихо, без привычной твердости в голосе. — Она ведь послушалась тебя. Почему?

— Не знаю, — выдохнул я. — Просто подумал: кровь — это тоже вода. А вода чем-то напоминает эмоции. Может, ей нужно не приказ, а чувство. Что-то… живое.

Звучало глупо, но это было единственное, что приходило в голову. Огонь, вода, память — всё сплеталось. И чем больше я думал, тем меньше понимал.

Агнес молчала, будто примеряла мои слова на себя.

Мариса наблюдала — спокойно, но настороженно.

— Впервые вижу, чтобы водный мирис сделал из воды твёрдое тело, — Зирион говорил тихо, но в голосе смешались восторг и тревога. — Ты ведь понимаешь, что только что сломал законы природы?

— Я тебя сейчас сломаю, — буркнул я и забрал шар из его рук. Передал Агнес.

Генри потянулся ближе, разглядывая камень, как будто это была игрушка, а не чья-то кровь. В его лице было что-то детское — и именно это почему-то кольнуло сильнее всего.

Я поднял взгляд на Зириона. Он заметил — и сразу отшатнулся.

— Чего тебе? — сказал он, не встречаясь глазами. — Всё равно ничего не расскажу.

— Почему? Боишься Элеонору? Или это… беспокойство? — я попытался говорить спокойно, почти лениво, но внутри уже тянуло холодом.

Сел ближе, сложил руки, чуть склонил голову.

— Искренность — основа дружбы, — произнёс я с вымученной улыбкой. — Мы ведь друзья, да? А ты что-то скрываешь. Это неприятно. Мы чувствуем себя… лишними.

Он молчал.
Я добавил:

— Одному тебе спокойно, а нам — нет.

Пауза затянулась.

Я специально выдержал её. Потом медленно выдохнул и позволил глазам чуть заблестеть — без игры, просто усталость вышла наружу.
Агнес стояла рядом, не вмешивалась, но в её взгляде было что-то вроде предупреждения. Мариса молча наблюдала.

Зирион отвел глаза.

Он словно спорил сам с собой. Видно было, как его трясет изнутри — будто каждое слово хочет вырваться, но он держит его зубами.

— Если я расскажу, — сказал он наконец, — вы подвергнете опасности не только меня и Элеонору, но и себя.

Голос стал глухим.
Каждое слово будто падало на пол и разбивалось.

— Если узнают, что вы знаете, — продолжил он, — вас не смогут отправить в Приют. А это единственный шанс выбраться отсюда.

— Отсюда? — переспросил я. — Мы же итак в приюте… 

Он замолчал. Сжал руки, будто от холода.

— Не совсем, — сказал тихо и опустил взгляд.

Воздух сгустился. Даже лампа над столом будто потускнела.

Я ждал, но он молчал. Тогда решил попробовать по-другому.

— Я так и знал, — сказал я спокойно, без нажима, — что мы никому не нужны. Даже тебе. Мы думали, ты другой.

Я посмотрел в пол.
Где-то сбоку Агнес едва заметно качнула головой, но не остановила.

Зирион долго молчал. Потом выдохнул — тяжело, будто сдался.

— В Приюте вы можете найти семью, — сказал он тихо. — А здесь — нет.

Он замолчал на секунду, потом добавил:

 — Сюда семьи не допускают. И… не все из вас вообще смогут попасть в Приют.

Тишина повисла.
Он смотрел в сторону, а я — на камень в руках Агнес. На его гладкую поверхность, где отражалось всё, кроме нас.

— Сейчас вы, — продолжил Зирион, — словно цветы на подоконнике. Растёте, тянетесь к свету. Но… вместе с вами растут и сорняки. А сорняки не должны дожить до Приюта.

Последние слова он почти прошептал.

Чтобы услышать, пришлось вслушиваться, ловить дыхание между паузами.

— Поэтому существует утилизация, — сказал он наконец.

Тихо. Без акцента.
Но это слово будто ударило.
Всё стало неподвижным — даже тиканье часов исчезло.

Мы переглянулись. Никто не спросил, что он имел в виду.
Не потому что боялись — просто не хотелось подтверждать, что услышали правильно.

Зирион больше ничего не сказал.

В тот день — ни слова.

Он избегал нас — может, стыдился, может, просто боялся.
А я… Я понял, что, возможно, поступил неправильно. Но иначе бы он не заговорил.

Потом всё будто вернулось на круги своя.
Элеонора пришла тогда — усталая, но с привычной улыбкой.
Её руки были тёплыми, будто в них никогда и не жило то ледяное, что раньше пугало.
Она погладила нас по головам, дала по конфете, спросила, как дела — и, не заметив ничего лишнего, отпустила отдыхать.

Мы успели скрыть все следы.
Ни шарика, ни воды, ни намёка на то, что что-то вообще было.

Прошёл день. Потом ещё один.
Жизнь вернулась к привычному ритму: сон, еда, уроки, еда, сон.

Даже встречи с Элеонорой и музыка снова шли по расписанию — как будто ничего не случилось.

Иногда, на уроках, мы с Агнес шептались, делились, кто чему научился.
Мариса тихо хихикала, прикрывая рот рукой, а потом снова пряталась в книгу.
Генри рос на глазах — ещё вчера тянулся к подоконнику, а сегодня уже доставал до верхней полки.
Мы перестали дразнить его «сопливым королём» и прозвали грудой мышц. Он смеялся, гордился этим званием и убегал в угол таскать скамейки.

Жизнь стала почти нормальной.

И мы начали забывать.

Про Зириона.
Про холод.
Про слово, которое он произнес.

А потом настало одно утро.
Такое же, как всегда.
Мы собирались в столовую. Я встретил Генри, потом — Агнес и Марису.
Они смеялись, обсуждая, как Мариса ночью громко захрапела и разбудила соседок. Даже «ледышка» прибежала проверить, что случилось.
Всё было… как обычно.

До тех пор, пока мы не подошли к их крылу.

У двери стоял Зирион. 

Серьёзный, будто постаревший на пару лет.
Он не сказал ни слова. Только посмотрел на нас — и чуть отступил в сторону, пропуская.

Внутри было тихо.
Слишком тихо.

Трое девочек сидели на кроватях, остальные стояли, заправляли постели.
Слева — Учительница. Справа — Элеонора.
Она улыбалась.
Та же улыбка — ровная, мягкая, чуть уставшая.

Позади стоял мужчина в бордовой форме. В руках — аккуратно сложенные красные ленты.
Он подавал их Элеоноре одну за другой, а она — с той же спокойной улыбкой — завязывала эти ленты на правых руках девочек.

Девочки не сопротивлялись.
Они смотрели на неё доверчиво, почти нежно.
Одна даже шепнула:
— Спасибо.

И в этот момент воздух в комнате изменился.
Будто стал гуще, тяжелее.

Слово, сказанное Зирионом, всплыло в голове само собой.

Мы стояли в дверях, не дыша.
Элеонора всё улыбалась — ровно, мягко, будто делает что-то доброе.
Только в её движениях было что-то неестественное. Слишком точное. Слишком уверенное.

Как будто она не человека трогала — а механизм, который нужно аккуратно выключить.

Я не знал, что сказать.
Не знал, дышит ли кто-то из нас вообще.

Тогда я впервые понял, как хрупко всё это было — наши игры, смех, даже доверие.

Мы думали, живём в доме.
А оказалось — в Теплице.