Онлайн чтение книги Лимен Limen
1 - 5

— Здравствуйте, Юлий. Меня зовут Мортий, и я ваш новый психоскопист.

Это было первое, что я услышал, едва переступив порог.

Голоса Элеоноры не было. Только тишина. И Зирион.

Он сидел на своём месте — прямо, неподвижно, и всё его лицо говорило: не смей говорить со мной. 

Я и не собирался.
 

От Мортия веяло чем-то неправильным — ровным, как тень, у которой нет источника света.

— Здравствуйте, Мортий, — выдавил я и забрался на стул.

С третьей попытки. Он уже писал что-то в моём досье.

Писал быстро, без пауз, будто не смотрел, что выводит.

А потом поднял глаза — и снова черк. Маленький звук, как царапина по стеклу.

Кожа покрылась мурашками. Будто я сделал что-то страшное просто тем, что дышу.

Я взглянул на Зириона. Он смотрел прямо на меня — спокойно, больше подбадривающе. 

Я выдохнул.

— Итак, приступим, — произнёс Мортий, переворачивая страницу.
 

Голос — без интонации. Будто говорил не человек, а устройство, которое знает только «вопрос–ответ».

— Вопрос 4.7, — прочитал он. — Твой друг плачет, а ты хочешь уйти. Что ты сделаешь — уйдешь или останешься?

Он замолчал.
Просто смотрел.
Его глаза — как мокрое стекло: отражали, но не видели.

— Я… останусь, — тихо сказал я. — Пока он не успокоится.

Слова прозвучали неуверенно, но правдиво.
Я посмотрел на Зириона.

Он побледнел. 

Руки дрогнули. Мортий поставил галочку. Маленькую, аккуратную.

Потом что-то приписал сбоку. Щёлк.

Страница перевернулась.

Я не понимал, что именно сделал не так. Ответ ведь правильный.
Но Зирион смотрел так, будто хотел крикнуть — молчи.

И тогда стало ясно: здесь не бывает «правильных» ответов.

Мне стало холодно.
Слишком — как в тот день, когда Элеонора завязывала красные ленты.

— Хорошо, — сказал Мортий. — Вопрос 4.8. Выбери: ты тот, кто утешает, или тот, кому нужно утешение?

Он снова уставился.
Тот же взгляд — ровный, лишенный жизни.

Я уже открыл рот, но… в голове всплыл голос Элеоноры.
Тихий, почти неслышный:

«Юлий, помни. Ты ребёнок. Здесь от тебя ждут только этого. Не показывай им, что ты взрослый. Никогда.»

Я сглотнул.

— А… — тихо, почти шёпотом, — а что значит… утешает?

Он моргнул. Один раз. Взял ручку, сделал новую пометку.
И тишина стала плотнее, будто воздух кто-то выключил.

— Значит, если кто-то плачет, — произнёс он, не поднимая глаз, — ты можешь его успокоить? Или ты тоже начинаешь плакать?

Я чуть скривил губы, будто стесняюсь.

— Наверное… если мой друг заплачет, я тоже заплачу. Помолчу с ним. Тогда, может, станет легче.

Сказал это тихо, сбивчиво, с неуверенной детской улыбкой.
Зирион понял — его плечи расслабились.
Мортий — нет.

Он закрыл досье.
Положил ручку.
И попытался улыбнуться.

Точнее, мышцы на лице сделали движение, которому велели «улыбнуться».

— На сегодня всё, — произнёс он. — Можешь идти.

Я спрыгнул со стула и пошёл к двери, стараясь не смотреть. Но краем глаза всё же заметил — он снова писал. Строчка за строчкой, будто завершал формулу.

А Зирион не двигался. Только смотрел.

Я вышел в коридор — воздух показался тяжелее, чем внутри. Не потому что душно — просто слишком живой после той комнаты.

Мариса стояла прямо у двери, будто сторожила. Подпрыгнула, едва увидела меня, открыла рот — и замерла.

За её плечом показалась Агнес — спокойная, собранная, но по глазам видно: ждала.

— Ты поговорил с ней? — спросила она ровно, без дрожи. — Элеонора… что-нибудь рассказала?

Это был наш план.
Глупый, детский, но всё же план: поймать Элеонору на слове, заставить хоть раз не улыбаться.

Теперь всё рухнуло.

— Нет, — выдохнул я. — Элеоноры там нет. Только Мортий. Новый взрослый.

Одной этой фразы хватило.

Девочки переглянулись. Мариса прикусила губу и вдруг зажала голову руками, будто боялась, что мысли вырвутся наружу. Всё в ней было по-детски правильно: страх — по инструкции.

Я наклонился ближе.

— Смотри на Зириона, — сказал я. — Если он рядом, просто смотри. У него всё на лице. Но главное — не будь слишком взрослой. И не слишком чувствительной. Не реви. А если ревешь — делай это… по-другому. Поняла, Мариса?

Я говорил тихо, но голос дрожал. Не от страха за себя — за них.

Чтобы она запомнила, я схватил её за плечи и повторил, глядя прямо в глаза:

— По-другому. Обязательно по-другому.

Она кивнула.
Неуверенно, но искренне.

— И ещё вот, — я вложил ей в ладонь шарик. Тот самый — красный, гладкий, чуть тёплый, будто живой. — Если испугаешься — вспоминай, что я рядом. И Агнес тоже.

Агнес стояла чуть позади, и я обнял её за плечи, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла неловкой, но она всё равно ответила мне той тихой, настоящей — без слов, без уверенности, но своей.

Мариса долго смотрела на шарик. Казалось, слушает его.

 — Я хочу такой же. Только… от Агнес, — сказала вдруг и прижала шарик к груди.

Мы с Агнес переглянулись. Не сразу поняли, что она сказала — и почему это вдруг так важно.

— Хорошо, — я ответил слишком громко, будто прогоняя нарастающую тишину. — Пока ты болтаешь с этим взрослым, мы сделаем тебе шарик. А потом и Генри, и Зирион — всем по шарику. Целая коллекция.

Я показал ей большой палец, и она улыбнулась — по-настоящему, впервые за долгое время.

Потом шагнула внутрь и закрыла дверь.

Мы остались в коридоре.

Агнес молчала. Не злость — усталость.
Та, что приходит, когда человек вдруг понимает, что надежда — это просто привычка.

Я попытался улыбнуться, но не смог.

— Прости, Агнес, — сказал тихо. — Я перепугался. Просто… Мариса слишком эмоциональна. Боюсь, тот Черт что-то заметит…

Она приложила ладонь к моим губам.

— Давай, — произнесла спокойно. — Делай шарик. Что от меня нужно?

Я моргнул.

— Э… кровь.

*** 

«Не слишком взросло. Не слишком эмоционально», — повторяла Мариса, медленно подходя к стулу.

Он казался слишком высоким, воздух — вязким, как сироп.

Она села. И сразу поняла, что это — не человек, к которому привыкла.
Не зло, не холод. Что-то, где нет ничего лишнего, кроме функции.

Он поднял глаза:
 

— Здравствуйте, Мариса. Я — Мортий. Ваш новый психоскопист.

Голос — как линейка по стеклу: ровный, но режущий.
Слова не плыли, а становились на место, будто каждое — заранее рассчитано.

— Да… здравствуйте.

Щёлкнуло перо. Мортий сделал первую запись, не глядя.

Его взгляд скользнул потом вверх — без прицела, без души. Просто фиксация.

Сбоку Зирион сидел напряжённо. Даже его улыбка казалась нарисованной.

— Говорят, ты двойка, — произнёс Мортий, не меняя интонации.

— Двойка? — переспросила она.

— Не знаешь? Интересно… 

Щёлкнуло перо. 

— Ладно. Вопрос 2.4: Ты строишь башню из кубиков. Кто-то рушит её. Что ты делаешь?

Глаза у него были слишком спокойные. Те, в которых отражается свет — но не задерживается.

— Построю заново, — сказала Мариса. — А если снова разрушит — попробую договориться.

— Рационально, — кивнул он.

Перо снова зашуршало.

— Хотя… в мире редко договариваются, когда рушат. — Пауза. — Иногда проще не строить.

Она не ответила. Казалось, тогда молчание было безопаснее.

— Еще один, — сказал он. — Я опоздал на встречу. На полчаса. Что чувствуешь?

Он произнёс это почти ласково, и в этой ровности чувствовалось ожидание.
Не вопрос — ловушка.

Мариса вдохнула.

— Если вы наставник, я не могу на вас злиться. Но мне было бы приятнее, если бы вы объяснили причину.

Он поднял голову.

Что-то мелькнуло — не эмоция, а искра одобрения.

— Отличный ответ, — сказал он. И добавил, уже с лёгкой улыбкой: — Вот за это вас и любят. Таких, как вы. — Он тихо засмеялся. Смех был бумажным, с хрустом.  — Почти Ирисы. Почти.

Мариса не поняла, но слово кольнуло.

И когда он, уже глядя в записи, добавил невзначай:

— Если бы только не любили играть в песок… — она замерла.

Он не заметил, а может, заметил — но не придал значения.

То, что у неё выходит само.
И то, что не должно было выйти.

Он продолжал говорить — спрашивал про еду, про цвета, про погоду.
Мариса отвечала спокойно, точно.

Он делал пометки, удовлетворенно щурился.

И вдруг она поняла: он не слышит её.
Он сравнивает. Меряет.

Он ищет совпадения с какой-то формой — и радуется, когда она совпадает.

Вот почему ему нравятся такие, как она.
Не потому что понимает.
Потому что может предсказать.

— Хорошо, — сказал он наконец, закрывая журнал. — На сегодня достаточно.

Она не встала сразу. Смотрела — не на него, а через. Туда, где должно быть что-то человеческое.

— Спасибо, — сказала тихо.

Он даже не поднял глаз. Рука уже писала следующее имя.

Она вышла, не оглядываясь. И только в коридоре позволила себе вдохнуть.
Воздух был тёплый. Неправильный, но живой.

А где-то за спиной щелкнуло перо — последний звук, как отметка в журнале.