Онлайн чтение книги Лимен Limen
1 - 7

Мы добежали до первого этажа — и замерли.

Пусто.

Не просто тихо — мертво. Воздух стоял, как вода, и даже шаги отзывались не в коридоре, а где-то внутри головы.

Стены дышали холодом, и этот холод был не физическим — он лез прямо под кожу.

— Нет… нет! Ну как же так! — я схватился за голову, едва не оступился.

Сердце колотилось, горло пересохло. Каждый вдох обжигал.

Агнес и Мариса тяжело дышали, согнувшись, будто пробежали не этаж, а целый день.
Лишь Генри, с его упрямой выносливостью, стоял прямо — смотрел вдаль, словно надеялся увидеть хоть кого-то живого.

Но никого не было.
Лестницы пусты. Двери распахнуты.

Только свет дрожал в конце коридора — тусклый, будто от далёкого пожара.

— Я… пойду проверю, — выдохнул Генри, но не успел сделать и пары шагов — послышались шаги.

Мы замерли.

Они приближались сверху, откуда мы пришли, — тяжелые, уверенные, с металлическим звоном.

Сердце дернулось, будто внутри стало слишком тесно.
Мы инстинктивно сбились ближе друг к другу.

Я почувствовал, как Агнес едва дышит рядом, а Мариса вцепилась в мое запястье — до боли.
Генри шагнул вперед, заслоняя нас.

Шаги стихли. На лестнице показались две фигуры.
Одна — высокая, массивная. Другая — тонкая, будто тень рядом с ней.

И в тот миг я перестал дышать.

— …Зирион…

Он поднял голову, и всё рухнуло.

Перед нами стоял не тот Зирион, что смеялся над нашими ошибками, таскал конфеты из кармана Элеоноры и делал вид, будто не любит их.

На нём была форма.
Тяжёлая, бордовая, чужая.

С золотыми пуговицами, острыми линиями и яркими красными полосами — теми самыми, что мы видели на «них».

А рядом — тот мужчина. Глава. 

Тот, что когда-то спросил наши имена и ушёл, оставив после себя черную полосу неудач.

Он усмехнулся.

— А! Кто это у нас тут? Злюка, верно? — грубо, с тем издевательским оттенком, от которого внутри всё сжимается.

Он скользнул по нам взглядом — и мгновенно перестал улыбаться.

— Что вы здесь делаете? — голос стал металлическим. — В здании эвакуация. Вас сопроводить?

Я хотел ответить, но язык будто прилип к нёбу.
Мужчина был огромным, воздух рядом с ним казался плотнее.
Я вцепился в руку Генри.

Зирион, будто почуяв наш страх, шагнул вперёд:

— Глава, позвольте мне проводить их. Я… справлюсь.

Он говорил ровно, хладнокровно, отмеряя каждое слово. Не дрогнул. Не моргнул.

Мужчина усмехнулся, хлопнул его по плечу:

— Бога ради, дерзай.

Проходя мимо нас, он вдруг остановился у Генри, вытащил из кармана черный ремешок.
Блеснула пряжка. Он застегнул её на руке Генри — туго, до боли.

— Ты неплох. Приходи потом. Буду ждать. — И ушёл.

Тишина вернулась. Холодная, липкая, как после грозы.

— Что вы здесь делаете? — первым нарушил её Зирион. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. — В здании эвакуация… чрезвычайная ситуация. Пойдемте со мной.

Он потянул меня за рукав, но я не двинулся.
Мариса и Агнес стояли рядом.
Молча.

В их глазах не было страха — только боль. И то самое непонимание: почему?

— Чрезвычайная, да… — прошептал я. Голос звучал глухо, как из-под воды.

Он отпустил мой рукав, повернулся.
И тогда — впервые — я поднял голову.

Наши взгляды встретились.
И будто что-то замкнуло.
Мои глаза горели — не от злости, а от того, что внутри все рвалось на части. От предательства. От невозможности понять.

Я шагнул ближе.
Пальцы сами схватили его за ворот бордовой куртки.
Ткань была плотная, пахла металлом и новым сукном.
Пахла не им.

— Удивительно, — рассмеялся я. — Просто… поразительно. Зирион! Тебе смешно, да? Наверное, невероятно весело смотреть на нас, «цветочков»! Мы по-твоему идиоты, да? — я обернулся на ребят. Они молчали, но глаза блестели — красные, стеклянные. — А ты теперь один из них? Герой!

Я резко дернул за ворот — ткань треснула.
Он не сопротивлялся. Стоял, будто разрешал.

— Надел форму — и всё, храбрый? — слова сорвались на крик. — Трус! Ты просто трус, Зирион! С этими своими красными лентами…

Мир дрожал. Воздух искрил от напряжения.

— Да пошёл ты… — выдохнул я. — Проваливай к своему новому другу. Они же тебе дороже. Мы без тебя справимся. И без неё. Мы… — горло сжало, — мы и раньше справлялись.

Голос сорвался.
Крик вышел рваный, как будто изнутри что-то оборвалось.

Зирион не ответил.
Просто стоял. Смотрел так, будто видел впервые.

Будто хотел что-то сказать — но не смог.

У меня дрожали руки. Слёзы текли сами.

— Да что же это такое… — прошептал я, уткнувшись в ладони. — Хоть кто-то… хотя бы кто-то… помогите…

Зирион стоял напротив — в форме, чужой, неподвижный.
И, может, никто тогда этого не заметил, но пальцы на его руке сжались. Так сильно, что ногти впились в ладонь.

Мы стояли, прибитые к полу. Воздух стал вязким, как вода. Моё дыхание рвалось наружу судорожными рывками, а в ушах звенело от собственного крика — он всё ещё висел в воздухе, не рассеиваясь.

Слова эхом отдавались в голове, теперь уже чужие, почти неправильные. Но ничего нельзя было вернуть.

Ребята молчали. Их глаза блестели, но не от света. Слёзы стояли на месте — никто не хотел первый показать слабость.

Мариса тихо дрожала, глядя в пол, словно боялась встретиться с нашей общей болью лицом к лицу.

Агнес застыла — кулаки до белых костяшек. Потом, будто ломая саму себя, сказала:

— Пошли. — Голос глухой, будто из-под земли. — Она… она не могла просто исчезнуть. Мы должны…

Слова сорвались, остался только судорожный вдох.

Слёзы катились по её щекам, но она всё равно смотрела прямо — на Зириона.

В этом взгляде не было ненависти, только тяжесть, от которой хотелось упасть на колени.

Он стоял, опустив голову. Плечи дрожали. Руки бессильно висели вдоль тела. Он будто пытался что-то сказать, но не мог.

Молчание звенело громче, чем крики.

Я медленно вдохнул, повернулся к ребятам, собрал остатки голоса:

— Да, пошл…

Я не успел договорить.

Зирион шагнул ко мне — резко, почти грубо — и обнял. Так крепко, что на миг перехватило дыхание. 

Его руки дрожали, грудь судорожно вздымалась. Он плакал. Без остатка, без защиты.
В этом плаче не было слабости — только ненависть к самому себе.
К тому, что не смог.

Я не сказал ни слова. Просто стоял, чувствуя, как его пальцы вцепляются в мою одежду, будто боялись отпустить хоть что-то живое.

Может, минута прошла. Может, меньше.

Он глубоко вдохнул, отстранился, вытер лицо ладонью и хрипло сказал:

— Пошлите. Вы же Элеонору ищете. Я… я знаю, где она. Я проведу.

***

В зале стояла мертвая тишина.
Даже машины дышали тише обычного.

Свет — холодный, ровный, будто лезвие ножа — рассекал воздух.

Элеонора стояла неподвижно у стекла.
Перед ней — шесть прозрачных капсул, внутри которых мелькали силуэты детей.

— Поступление пошло удачно, — говорила Учительница, переставляя папки на столе. — Если подашь прошение к понедельнику, думаю, тебе одобрят повышение. Говорят, в столичной Теплице вакансия открылась. Разобраться бы еще с эвакуацией… 

Элеонора не ответила.
Она слышала каждое слово — но не вникала ни в одно.

Рядом, за толстым стеклом, детей уже переодевали: снимали ленты, обувь, выдавали тонкие серые рубахи.

Они смущенно переглядывались, кто-то улыбался, кто-то задавал вопросы.
Никто не отвечал.

— Хотя ладно. Ты ведь давно заслужила, — продолжала Учительница. — Не каждый год у нас без сбоев проходит утилизация.

Слово «утилизация» эхом отразилось внутри, будто что-то тёплое упало в ледяную воду.

Она зажмурилась.

На миг — свет, и другой зал.
Тот же холод, то же стекло, только теперь по ту сторону стояла она сама, маленькая.

А внутри — другая девочка, та, что всегда держала её за руку в прошлом.
Настоящая Элеонора.

— Это ненадолго, правда?

— Конечно. Ты же сильная. Просто поспи немного, ладно?

Свет сменился голубым. Воздух внутри начал густеть, будто затягивался туманом.

Девочка медленно подняла руку, приложила к стеклу — по другую сторону Сузанна сделала то же.
Мгновение — и между их ладонями проступил иней.
Потом — трещина.
Потом — мрак.

— Не плачь, — холодный голос за спиной. — Чувствовать — мешает точности.

Она вдохнула — резко, словно нырнула в ледяную воду.

Перед глазами снова — дети.
Иней по стеклу.
Те же движения, тот же сценарий.

— …так что, если решишься, можешь подать заявление через меня, — монотонно продолжала Учительница, даже не глядя в зал. — Мортий сказал, что доволен. Наконец-то нормальный поток.

Мортий.

Имя резануло. Она даже не заметила, как сжала кулаки.
Пальцы побелели, ногти впились в кожу.

Нормальный поток…

А до этого — месяцы фальши, подмен, тайных отметок в списках.
Столько раз она задерживала отбор, спасала хотя бы одного.

Но если бы не сегодняшняя «норма» — не пришёл бы Мортий.

Не заметил бы.
Не забрал бы их.

Над капсулами поднимался туман — белый, почти прозрачный.
Пульс в висках бился с каждой вспышкой света — раз, два, три… как отсчёт.

— Элеонора? — окликнула Учительница. — Ты как будто не здесь.

— Я… здесь, — тихо сказала она. — Просто думаю.

— Вот и не думай. Не твоя работа. — Женщина хмыкнула. — Пойдем, скоро отчет. Или и в этот раз будешь с ними за ручки держаться?

Она ухмыльнулась и произнесла это с явным пренебрежением.

Дальше сказала еще что-то — в чем-то упрекнула, в чем-то, может, пожалела.

Но Элеонора уже не слушала.
Точнее — не слышала.

Голоса зазвучали в голове один за другим, будто кто-то открыл двери в прошлое и настоящее сразу.

Слова Учительницы смешались с другим голосом — мягким, тёплым, родным.

— Сузанна, не бойся… всё пройдёт…

— Отчёт, протокол, повышение…

— Я рядом, слышишь?..

— Норма утилизации выполнена…

Они крутились, сталкивались, резали её изнутри, пока всё не слилось в один белый шум.

Элеонора стояла неподвижно. 

Лицо — белое, безмолвное.
Глаза — стеклянные, но в глубине — шторм.

Она не слышала ни машин, ни дыхания, ни слов.
Лишь сердца — шесть детских, тихих, бьющихся в унисон за стеклом.

Она подняла голову.

Выдохнула.

Так медленно, будто выдыхала всё, что накопилось за годы — боль, страх, ложь.

Воздух вышел паром.

Она улыбнулась.

«Зачем это всё? Зачем я живу?»

— Сузанна, ты меня слушаешь?

И открыла глаза.

— Элеонора? — голос Учительницы треснул от напряжения. — Что с тобой?..

— Слушаю, — на глазах выступили слёзы, но улыбка от того засияла ещё ярче.

Мгновение.

Движение.

Никаких слов.

Из её руки будто выскользнула нить света — тонкая, блестящая, как волос, как струя дождя.

Она прошла по воздуху — плавно, точно, без колебаний.

И остановилась, когда коснулась горла.

Тонкая линия.
Капля.
Молчание.

Учительница замерла. Взгляд — удивлённый, рот приоткрыт, будто ещё хотела что-то сказать.

Но слово не вышло.

Голова чуть накренилась, тело осело — и всё.
Ни звука. Только кровь медленно стекала по полу, будто плакала за неё.

Элеонора шагнула к стеклу.

Треск.
Ещё один.

Тонкая нить прошла по поверхности — и стекло пошло паутиной трещин, будто устало сдерживать то, что внутри.

Она шагнула — и мир взорвался холодом.

Ветер врезался в кожу, будто лезвия.
Холод ударил в грудь, пробил сердце.

Она зашаталась, схватилась за стену — но не остановилась.

— Ма… дам… — кто-то всхлипнул. — Холодно…

Она подошла.

Обняла ближайшего мальчика. Потом второго.
Тела их дрожали.

Она прижала всех к себе. Губы едва шевелились:

— Ничего… Сейчас станет тепло. Просто закройте глаза, ладно?

Она погладила их по головам.

Весь холод, что был вокруг, словно ожил — медленно потек по воздуху, по стенам, по полу.

Он потянулся к ней, вползал в тело, собирался в груди.

Всё, что замораживало, всё, что отнимало дыхание — теперь стало частью ее.

Тело Элеоноры дрожало, но на лице была тишина.
Океан в груди гудел, бился, не находя выхода.

Пар поднимался от пола — лёгкий, прозрачный.
И когда воздух стал светлым, как рассвет, дети почти перестали дрожать.

Она стояла, обняв их, улыбаясь.
Впервые искренне, впервые так счастливо.

А на ресницах — кристаллы инея, похожие на слёзы.

— Эли… прости…

Последний вдох.

И вся комната будто выдохнула вместе с ней.

Стояла тишина.
Лишь лёгкий шум воды, уходящей сквозь трещины пола.