Записано рукою книжника Вельда, в лето от Падения сто семнадцатое, в обители, что стоит на пепелище града Аскелина, ибо иных градов в землях сих не осталось.
Внемлите, о немногочисленные потомки, кому достанет терпения прочесть сии строки до конца, ибо я пишу не для славы и не для услады, но дабы сохранить свидетельство, коего не сохранили ни камни, ни люди.
В древние лета, когда Аскелин ещё цвёл, а реки его были полны рыбы, а житницы — зерна, явился в пределы его Червь. Так именовали его в хрониках тех лет: Червь Вельдский, Пожиратель, Бич Полей. Говорили, что он выходил из-под земли по ночам, что дыхание его обращало всходы в пепел, что скот он уводил в нору свою и там пожирал, и что не было от него ни спасения, ни заступы.
И тогда, как повествуют свитки, поднялся муж, коего называли Ортан, из рода незнатного, но крепкого духом. Он опоясался мечом дедовским, взял щит, на коем не было ни герба, ни девиза, и вышел из града на закате, и никто не проводил его, ибо всякий знал: не возвращаются от Червя.
Три испытания принял он в пути. Первое — реку, что разлилась и не пускала его, и он перешёл её вброд, и вода дошла ему до груди, и он не оступился. Второе — лес, что стоял стеной и не имел тропы, и он шёл три дня и три ночи, питаясь кореньями и корой, и не свернул. Третье — пропасть, что разверзлась перед ним, и он не стал искать обхода, но бросил в неё свой щит и по щиту перешёл, и щит тот раскололся под ним, и он упал на край, и пальцы его сорвались в кровь, но он вылез.
Так дошёл он до норы Червя, что лежала в сердце земли, под холмом, коего не любили птицы и не посещали звери.
И была битва.
Свитки говорят: три дня и три ночи длилась она, и Ортан отсекал Червю голову за головой, и головы отрастали вновь, и он отсекал снова. На четвёртый день он вонзил меч в единственное уязвимое место — в глаз, что горел под чешуёй, как звезда, — и Червь пал. И Ортан перерубил ему горло и вырвал язык, дабы не мог тот более изрыгать пламя. И тогда Червь, издыхая, изрёк слова, кои свитки не сохранили, ибо книжники тех лет сочли их бредом умирающего.
И Ортан, израненный, вернулся в Аскелин. И ликовал град, и звонили колокола, и девы плели ему венки, и король отдал ему в жёны дочь свою, и он жил в почёте двадцать лет, и умер в постели, окружённый детьми. И на могиле его высекли: «Здесь лежит тот, кто избавил нас от страха».
Так гласит предание. Так учили меня, и так я учил отроков, пока не увидел того, что увидел.
Ныне, когда Аскелин стоит пуст, а поля его солоны, а колодцы горьки, я, книжник Вельд, сижу в обители, сложенной из камней его развалин, и перечитываю свитки, что уцелели. Ибо уцелело немногое, и в уцелевшем есть умолчания, что громче слов.
Вот первое. В хронике, писанной при жизни Ортана, сказано: «И Червь пожирал скот, и уводил его в нору свою». Но в той же хронике, строкою ниже, рукою иной, приписано: «И скот возвращался наутро, цел, и невредим, и тучен паче прежнего, и пастухи дивились». Сия строка зачёркнута. Но чернила поблекли, и я прочёл её.
Вот второе. В описи сокровищ, взятых из норы после битвы, значатся: злато, серебро, кости, и «камни со знаками, коих не прочесть». Камни те, как сказано, были вынесены и сложены в подвале ратуши, и опечатаны. И более о них нигде не упомянуто. Я искал их. Подвал пуст.
Вот третье. В житии Ортана, писанном через сто лет после его смерти, есть место, где сказано: «И перед смертью своей Ортан велел принести ему меч, и долго смотрел на него, и молвил: Не следовало. И более ничего не сказал». Агиограф, писавший сие, прибавляет: «Сие надлежит разуметь как смирение праведника, коему всякая победа мнится недостаточной».
Я не столь уверен. Ибо есть ещё четвёртое, что я нашёл сам, в норе, куда спустился, презрев страх и запреты.
Нора была пуста. Червь мёртв, и кости его стали прахом, и прах развеян. Но стены норы не были пусты. Стены её были испещрены знаками — теми самыми, что значились в описи как «не прочтённые». Я провёл в норе три ночи, при свете свечи, и я прочёл их, ибо знаки те были не письмена, а печати.
То были печати стражи.
Не было в них ни заклятий, ни проклятий, ни славы. Было одно, повторённое тысячи раз, на разных языках, кои я разбирал с трудом: «Не выпускай».
И в самом низу, у порога, где земля расходилась, я нашёл надпись, вырезанную не резцом, а когтем, криво и глубоко, будто в спешке: «Я ем, чтобы оно не ело. Я стерегу. Убей меня — и оно придёт».
А рядом — вторая, вырезанная позже, ровно, рукою человеческой, и я узнал почерк по описаниям: так писал Ортан, ибо его письма хранятся в обители, и я сверял.
«Я не знал. Прости».
С тех пор, как я прочёл сие, я перечитываю всё, что писали о Червe, и вижу иной узор. Червь не пожирал скот — он возвращал его. Он не обращал поля в пепел — он выжигал то, что прорастало из-под земли, из трещин, из глубины, и люди видели лишь пепел. Он уводил в нору не добычу, а тех, кто подходил слишком близко к разлому, и держал их там, и не отпускал, и люди говорили: «пожрал».
А Ортан убил его.
И сорок лет после того Аскелин ещё цвёл, ибо печати держались, ибо прах Червя ещё лежал в разломе, ибо то, что ждало внизу, ещё помнило коготь, что его сторожил. А потом прах развеялся. Потом печати стёрлись. Потом пришло то, чему нет имени в хрониках, ибо никто не дожил, чтобы его записать.
Поля стали солоны. Колодцы горьки. Люди уходили на север, и не все дошли. Я — последний книжник Аскелина, и я пишу на обороте жития Ортана, ибо новых свитков взять неоткуда.
И потому я оставляю сие свидетельство, и завещаю переписывать его без изъятий, и читать вслух в назидание. Не всякий подвиг есть победа. Не всякое чудовище есть враг. И горе тому королевству, что судит о драконе по тому, сколько он съел, — ибо иной ест, дабы ты не был съеден.
Ортан был храбр. Ортан был чист. Ортан спас нас от страха и обрёк на погибель.
И когда в ночи, в тишине, вы услышите под землёй глухой, долгий вздох — не говорите, что это ветер. Это то, что он выпустил.