Контент удален!

Ведьму звали Марой, и каждую осень, в ночь без луны, лес приносил к её дому чужие следы.

Они начинались у порога и уходили в чащу. Иногда это были следы босых ног, иногда — копыт, а однажды Мара обнаружила на влажной земле отпечатки детских ладоней. Все они вели к старому колодцу, которого не было ни на одной карте.

Мара никогда не шла по ним. Она знала, что случится, если дойти до колодца и заглянуть внутрь. Знала, потому что однажды уже заглянула.

В ту ночь ей было семнадцать. Теперь ей было сто сорок, и она всё ещё помнила, как снизу, из чёрной глубины, кто-то назвал её настоящим именем. Не тем, которым её звали люди. Другим. Таким, которое нельзя произносить вслух, если хочешь и дальше оставаться человеком.

В эту осень следы появились раньше срока.

Мара заметила их на закате: тонкие, босые, детские. Они обрывались у двери, словно тот, кто их оставил, стоял теперь по другую сторону.

Она заперла ставни, зажгла все свечи и бросила в печь горсть соли.

Постучали трижды.

— Мара, — произнёс голос девочки. — Открой.

Ведьма не ответила.

— Мара, я знаю, что ты дома.

Голос был знакомым. Так звала её младшая сестра, утонувшая в том самом колодце сто двадцать три года назад.

— Ты обещала, — сказала девочка за дверью.

Мара стиснула пальцы на краю стола.

Она ничего не обещала. Это было первое, что она поняла, когда выбралась из колодца. Второе — что сестра не утонула. Её забрали. И если бы Мара тогда согласилась остаться, забрали бы обеих.

— Ты должна открыть, — продолжал голос. — В этот раз ты должна.

На стекле окна проступили влажные отпечатки ладоней. Снаружи кто-то тихо смеялся, и к этому смеху постепенно присоединялись другие голоса — мужские, женские, детские. Они называли её по имени, просили впустить их, напоминали о старых долгах.

Мара подошла к двери. Под порогом медленно проступала чёрная вода.

— Я не хочу, — сказала она.

Голоса смолкли. На мгновение лес за окном стал совершенно тихим. Затем из-под дома донёсся протяжный скрежет, словно кто-то огромный повернулся во сне.

— Ты не можешь отказаться, — ответил голос сестры. Теперь он звучал совсем близко, прямо за дверью. — Ты ведьма.

— Именно.

Мара вынула из волос длинную серебряную шпильку  с остро заточенный концом и вонзила её в порог. Дом содрогнулся. Свечи погасли разом, а из щелей в полу потянуло холодом и запахом мокрой земли.

За дверью закричали. Не люди. Сотни голосов слились в один, и в нём впервые прозвучала не угроза, а страх.

— Мара! — взревело из-под земли. — Ты не можешь оставить нас здесь!

— Могу.

Она выдернула шпильку. И услышала, как далеко в лесу обрушился колодец.

Утром следов у дома не было. Не осталось ни чёрной воды, ни отпечатков ладоней. Только глубокая трещина пересекала пол от порога до самой печи.

Мара заделала её глиной, развела огонь и поставила чайник.

Она знала, что теперь лес начнёт умирать. Что источники пересохнут, деревья почернеют, а по ночам в окнах соседних деревень будут появляться лица тех, кого давно похоронили. Знала и то, что однажды кто-нибудь придёт к ней с просьбой всё исправить. Но дверь она больше не откроет. Потому что под колодцем спали не мёртвые. Под колодцем спало то, что когда-то придумало смерть. И сто двадцать три года Мара кормила его чужими именами, чтобы оно не вспомнило своё.

Теперь оно вспомнило.

И впервые за сотни лет ведьма улыбнулась.