Дом стоял на отшибе, в конце улицы, где асфальт заканчивался и начиналась грунтовка. Трёхэтажный, с облупившейся краской и заросшим садом, он выглядел так, будто его давно перестали любить. Но из окон всегда лился тёплый свет, а на крыльце иногда сидели женщины.
Марина переехала в соседний дом в мае. Первой к ней пришла женщина по имени Вера — полная, с добрым лицом, в переднике, пахнущем корицей.
— Мы тут все сёстры, — сказала она. — Если что нужно — заходите. У нас всегда чай.
Чай у них действительно был всегда. И пироги. И разговоры — тихие, уютные, ни о чём. Марина поначалу даже обрадовалась. После шумного города, после одиночества — такие соседки казались спасением.
Но она быстро заметила странность. Сестёр было то пять, то шесть, то семь. Марина долго не могла сосчитать точно. Потом оказалось, что их десять. Женщины приходили и уходили, и вроде бы всё было нормально — но однажды она поняла, что лица меняются. Не сразу, не резко. Просто месяц назад за столом сидела одна женщина с длинной косой, а теперь её место заняла другая — похожая повадками, но совершенно иная внешне.
— А где Ксения? — спросила Марина.
— Уехала, — ответила Вера. — К родне.
— Далеко?
— Далеко.
И всё. Больше ничего. Марина не придала значения. Мало ли. Люди уезжают.
Второе, что её насторожило, — они никогда не ели при ней. Приглашали, усаживали, наливали чай, но сами только держали чашки. Пироги стыли на тарелках. Ни одна из сестёр не подносила ложку ко рту, если в комнате был кто-то посторонний.
— Вы не голодны?
— Мы постимся, — улыбалась Вера.
— Постоянно?
— У нас свои обычаи, милая.
Марина кивала и пила чай. Он был слишком вкусный, чтобы отказываться.
Потом заболела одна из них — та самая, с длинной косой, что вернулась вместо Ксении. Её звали Лида, и у неё впервые за всё время Марина увидела что-то похожее на страх. Лида не выходила из дома. Сёстры закрыли ставни, заперли калитку и перестали отвечать на стук. Три дня в доме не горел свет.
Марина ходила мимо и не знала, что делать. Вызвать врача? Но они не открывали. Полицию? Но что она скажет? «У соседок странные обычаи»?
На четвёртую ночь она не выдержала. Окно кухни светилось. Неярко, дрожаще, как от свечи. Марина подошла к забору, встала на цыпочки и заглянула в щель между шторами.
На кухне горела одна лампа. В центре стола стояла огромная кастрюля — такая большая, что её края свешивались. Вокруг сидели сёстры. Их было шестеро. На всех — одинаковые лица. Спокойные. Мягкие. Ни злобы, ни торжества.
Вера держала ложку. Старую, деревянную, почерневшую от времени. Она передала её соседке. Та приняла двумя руками, помешала в кастрюле и отдала дальше.
— Сестра должна быть накормлена, — сказала Вера.
— Сестра должна быть накормлена, — повторила вторая.
— Сестра должна быть накормлена.
Ложка шла по кругу. Слова повторялись. Никто не поднимал головы.
Марина смотрела, и у неё холодели пальцы. Кастрюля. Ложка. Ритуал. Она не знала, что там, внутри, но догадывалась — и от этой догадки хотелось бежать.
Она перелезла через калитку. Дверь была не заперта. Марина вошла в тёмную прихожую, прошла по коридору и остановилась на пороге кухни.
Стол был пуст.
Кастрюли не было. Ложки не было. На столе лежала одежда — платье, то самое, в котором ходила Лида. Аккуратно сложенное. Рядом — туфли. И очки.
А вокруг стола сидели сёстры. Десять женщин. И одна из них была новой.
Она сидела на месте Лиды. Молодая, с гладкими волосами, в простом платье. И смотрела на Марину — спокойно, приветливо, как смотрят на соседку, которая зашла на чай.
Марина попятилась.
Все сёстры повернули головы одновременно. Никто не встал. Никто не сказал ни слова. Они просто смотрели. И в этом взгляде не было угрозы — только бесконечное, ровное, тёплое спокойствие. Как у людей, которые давно всё решили и никуда не торопятся.
Марина шагнула назад и задела столик у двери. Что-то упало. Звякнуло стекло.
Она опустила глаза. На полу лежала фотография в раме. Стекло треснуло, и трещина рассекла снимок на две неровные части.
Марина присела. Подняла. Это была старая фотография, выцветшая по краям. Десять женщин. Стоят полукругом, улыбаются.
Среди них была её мать.
Марина узнала бы её где угодно — по наклону головы, по линии брови, по тому, как она держала руки. Мать, которая умерла, когда Марине было девять. Мать, которую она хоронила. Мать, чьи фотографии она берегла в шкатулке.
Она перевернула снимок. На обороте, чернилами, давно поблёкшими, но всё ещё различимыми:
«Сестёр должно быть десять. Одиннадцатая станет первой».
Марина подняла голову. Сёстры смотрели на неё. Все. И новая — тоже. Никто не двинулся с места. Только Вера — та, что была полной и пахла корицей, — чуть наклонила голову и улыбнулась.
— Ты уже пила наш чай, — сказала она. — Значит, ты уже почти своя.