Контент удален!

На блошином рынке пахло пылью, старой кожей и чужими жизнями. Девушка любила это место за то, что здесь можно было купить вещь, которая помнила больше, чем ты сам, и никто не спрашивал, зачем она тебе нужна. Дневник лежал в картонной коробке между граммофонными пластинками и фарфоровой статуэткой без головы. Обложка из тёмно-зелёной кожи, потёртая по углам, с металлической застёжкой, которая давно не закрывалась. Она отдала за него символические деньги — продавец даже удивился, что кто-то берёт, — и унесла домой.

Вечером, когда город за окном стих, она открыла его. Почерк был аккуратным, ровным, с лёгким наклоном вправо, будто писавший старался, чтобы всё было красиво. Записи оказались обыденными до зевоты: покупки, погода, ссоры с мужем из-за немытой посуды, воскресный обед у свекрови, новые шторы в гостиной. Она читала и улыбалась — чужая жизнь была такой же скучной и мелкой, как её собственная, и от этого становилось легче. Дневник лежал на тумбочке у кровати, и она брала его каждый вечер, как берут книгу перед сном, просто чтобы провести время в чужой голове, где всё было понятно и просто.

На третий вечер она дошла до страницы, где почерк изменился. Стал мельче, торопливее, будто автор писала быстрее, чем думала. «Сегодня я заметила, что кто-то читает мой дневник. Не знаю кто. Не знаю как. Но я чувствую это, как будто кто-то стоит за спиной и смотрит через моё плечо». Девушка замерла. Перечитала. Потом перевернула страницу.

«Она приходит каждый вечер. Садится на кровать, открывает дневник и читает. Я не вижу её, но знаю, что она здесь. Она читает медленно, иногда улыбается. Иногда хмурится. Мне кажется, ей нравится моя жизнь. Или она просто убивает время».

Девушка отложила дневник. Посмотрела на окно. За ним было темно, только фонарь горел на другой стороне улицы. Потом снова взяла дневник. Следующая запись была сделана через день. «Она дочитала до того места, где я ссорилась с мужем. Я видела, как она вздохнула. Мне стало стыдно. Я не хочу, чтобы она читала дальше. Но не могу перестать писать. Это единственное, что у меня есть».

Девушка почувствовала, как холодок прошёл по спине. Она перевернула ещё несколько страниц. Записи становились короче, сумбурнее. «Она сегодня не пришла. Я ждала. Мне было одиноко». «Она снова здесь. Я слышу, как она дышит». «Я знаю, что она дочитает до конца. Я оставила для неё последнюю страницу».

Последняя запись была всего в нескольких строчках. Почерк снова стал ровным, аккуратным, будто автор наконец успокоилась. «Я написала всё, что хотела. Теперь её очередь. Она дочитает до конца и тогда я смогу уйти. Спасибо, что не бросила меня. Спасибо, что читала».

Девушка закрыла дневник. Долго сидела, глядя на обложку. Потом открыла последнюю страницу. Она была пустой. Но в самом низу, у корешка, едва заметно, карандашом было выведено: «Теперь твоя очередь писать».

Она посмотрела на ручку, лежавшую на тумбочке. Потом на дневник. Потом снова на ручку. И в этот момент поняла, что не помнит, как оказалась в этой комнате. Не помнит, как покупала дневник. Не помнит, как её зовут.