Контент удален!

Курочка была обычной. Рябая, с гребешком набок, с тем самым кудахтаньем, которое по утрам будило весь двор. Она несла обычные яйца и старики не могли нарадоваться: то яичница, то омлет, то пирог с луком. Жизнь шла своим чередом, медленная и сытная.

А потом курочка снесла золотое яйцо. Оно лежало в соломе, тяжёлое, сияющее так, что дед с бабкой прищурились, когда заглянули в курятник. Не позолоченное, не жёлтое — настоящее, из тех, что бывают только в сказках, которые рассказывают детям перед сном.

— Вот это клад, — выдохнул дед, беря яйцо в руки. Оно было тёплым, будто только что из-под курицы, и таким гладким, что палец скользил.

— Молчи, — шикнула бабка, хотя сама смотрела на яйцо не отрываясь. — Не сглазь.

Они думали о богатстве. О новом доме, о корове, о том, чтобы наконец починить крышу. Дед представлял, как продаёт яйцо на ярмарке, как звенит в кармане золото, как соседи завидуют. Бабка думала о том, что золото можно спрятать под половицей на чёрный день, на старость, на похороны.

Но яйцо не разбивалось. Дед колотил по нему молотком, а молоток отскакивал, как от камня. Бабка пробовала ножом, но лезвие скользило, не оставляя царапины. Они бросали его на пол, клали под пресс, пытались распилить — ничего. Яйцо оставалось целым, гладким и тёплым, будто живым.

Продать тоже не вышло. На ярмарке на него смотрели с подозрением, вертели в руках и возвращали: слишком гладкое, слишком тёплое, без клейма, без пробы. Один ювелир сказал, что такого не бывает, и посоветовал выбросить. Дед не выбросил. Запер яйцо в сундук и стал ждать, когда оно остынет и станет просто золотом.

А курочка перестала есть. Сначала старики не заметили. Потом заметили, но решили, что она объелась. Потом забеспокоились: курочка не клевала зерно, не пила воду, не спала. Она сидела на насесте и смотрела на сундук. Не двигалась. Не кудахтала. Только глаза были устремлены в одну точку, туда, где лежало золотое яйцо.

Бабка попробовала её покормить с руки, но курочка отвернулась. Дед попробовал вынести её во двор, но она вырвалась и вернулась на насест. Она стала тонкой, перья потеряли блеск, гребешок побледнел. Но взгляд оставался прежним.

— Что с ней? — спрашивал дед.

— Не знаю, — отвечала бабка. — Может, хворает.

Мышка пришла ночью. Серая, маленькая, она проскользнула в щель под дверью и забралась в сундук. Старики спали, курочка сидела на насесте. Мышка обнюхала яйцо, тронула его лапкой, потом укусила просто, чтобы попробовать. Скорлупа треснула.

Звук был тихим, но курочка услышала. Она впервые за много дней кудахтнула так резко, отчаянно, что старики проснулись. Бабка зажгла свечу, дед бросился к сундуку. Яйцо лежало расколотым на две половинки, пустые и гладкие.

А из трещины шёл голос. Тонкий, слабый, но отчётливый

— Мама?