Контент удален!

После третьего предательства, а может, после четвёртого, она уже перестала считать, она нашла ведьму на окраине города, там, где дома становились ниже, улицы уже, а дождь, казалось, шёл только для того, чтобы скрыть дорогу от случайных прохожих. Дом стоял в конце тупика, увитый чёрным плющом, и окна его были такими тёмными, что отражали не небо, а что-то внутри, чему она не сразу нашла название. Ведьма не удивилась её приходу; она вообще не удивлялась, будто ждала её много лет и знала наперёд каждое слово, которое будет сказано. Она выслушала историю о предательстве и не стала утешать, потому что утешение было бы ложью, а ложь ведьма не любила.

— Я сделаю тебе лиф, — сказала ведьма, когда она замолчала. — Чёрный шёлк, костяные пластины, шнуровка от талии до горла. Он не пропустит к сердцу ни клинок, ни чары, ни чужую любовь. Ничто не коснётся того, что ты хочешь сохранить.

Она кивнула. Она хотела именно этого. Она хотела, чтобы сердце стало крепостью, в которую нет ни двери, ни окна, ни щели, через которую мог бы просочиться чужой голос.

Ведьма работала три ночи. Она шила при свечах, которые горели зелёным, и напевала что-то на языке, от которого в комнате становилось холоднее, а тени на стенах начинали двигаться отдельно от предметов. Костяные пластины она вырезала из чего-то, что когда-то было живым, и каждая из них, прежде чем лечь под шёлк, полежала в чаше с чёрной водой, где отражались звёзды, которых нет на небе. Шнуровку она делала из нити, свитой из трёх прядей: одна — из волос заказчицы, вторая — из нити, пропитанной её слезами, третья — из волокна, впитавшее шёпот, который она произнесла в ту ночь, когда впервые поняла, что её предали.

Когда лиф был готов, ведьма надела его на героиню, затянула шнуровку так туго, что та едва могла дышать, и произнесла заклинание, которое звучало как приговор.

— Теперь, — сказала ведьма, завязывая последний узел, — ни один клинок не найдёт твоего сердца. Ни одна магия не коснётся его. Ни одна любовь не войдёт. Ты будешь в безопасности.

— Навсегда? — спросила она.

— Настолько, насколько ты сама этого захочешь, — ответила ведьма.

Лиф работал идеально. Он был настолько безупречен, что она почти забыла о нём. Она носила его под платьем, как носят вторую кожу, и постепенно привыкла к тому, что мир стал тише и безопаснее. Мужчины, которые пытались к ней приблизиться, натыкались на невидимую стену и отступали, не понимая, что произошло; магия, которую к ней применяли завистники и недоброжелатели, гасла, не долетев до сердца; даже ножи, которые однажды в тёмном переулке попытались найти её грудь, скользнули по чему-то твёрдому и ушли в сторону, оставив только синяк на рёбрах. Она жила спокойно, и это спокойствие было похоже на зимний сад, где всё растёт, но ничего не цветёт.

Прошли годы. Она привыкла к своей крепости, научилась любить её тишину, даже стала находить в ней красоту.

А потом встретила его.

Он не был похож на тех, кто пытался к ней приблизиться раньше. Он не был настойчив, не был красив той красотой, которая требует восхищения, не говорил громких слов и не обещал того, чего не мог выполнить. Он просто был рядом, каждый день, в мастерской напротив, где чинил старые часы. Он приносил ей кофе в дождливые утра, оставлял на столе маленькие записки, нарисованные на обрывках бумаги, и однажды, когда она поранила палец, взял её руку и перевязал так бережно, будто она была сделана из хрусталя. Она почувствовала тепло его пальцев и вдруг поняла, что впервые за много лет хочет, чтобы это тепло дошло до сердца.

Она подпустила его ближе, чем кого-либо за последние годы. Она позволила ему сидеть рядом, когда работала, слушать её редкие рассказы, касаться её плеча, когда он подавал ей инструменты. Она даже позволила себе представить, что могло бы быть, если бы не чёрный шёлк и костяные пластины, если бы не заклинание, которое она сама попросила. И в ту ночь, когда он впервые поцеловал её — осторожно, будто спрашивая разрешения, — она почувствовала, как лиф сжался вокруг неё, как холодная рука прошла по рёбрам и сомкнулась на сердце. Она хотела ответить на поцелуй, хотела прижаться к нему, но тело не слушалось, и в груди было пусто, глухо, как в запертой комнате.

Он ушёл через неделю. Не потому, что разлюбил, а потому, что не мог жить с человеком, который всегда рядом и всегда за стеной. Она смотрела ему вслед из окна, и впервые за много лет ей захотелось плакать, но слёзы тоже не дошли до сердца. Они остановились где-то на полпути и застыли, как вода в зимней реке.

Она положила ладонь на грудь и почувствовала под шёлком твёрдые костяные пластины. И тогда она поняла, что ведьма была права: заклинание действительно работало безупречно. Настолько безупречно, что даже она сама не могла достучаться до собственного сердца.