17 Косичка
В деревне знали: если утром на пороге лежит косичка из сухой травы, в доме кто-то скоро умрёт. Её нельзя трогать, сжигать или выбрасывать. Нужно оставить там, где нашли, и ждать. Ждать тихо, не выглядывая лишний раз в окно, не задерживаясь на крыльце дольше, чем нужно, чтобы переступить порог. Косичка лежала, сухая и лёгкая, сплетённая из стеблей, которые никто не узнавал, и по ней, как по часам, отмеряли оставшееся время. Иногда она лежала день. Иногда — три. Иногда — неделю, и тогда в доме начинали говорить шёпотом, а дети переставали бегать по коридорам.
Никто не знал, откуда она берётся. Никто не видел, кто её приносит. Её находили утром на рассвете, когда роса ещё держалась на траве, а петухи не успели охрипнуть. Всегда на одном и том же месте: на пороге, чуть наискось, будто положили не спеша. И она всегда была аккуратной. В ней чувствовалась терпеливая рука, знающая, зачем она это делает.
Старая ведьма жила на краю деревни, где дома заканчивались и начиналось поле. Её знали, но не любили. Не боялись, а просто обходили стороной, как обходят старое дерево, которое давно перестало давать плоды, но которое всё ещё стоит и смотрит. Она никому не делала зла. Она вообще мало что делала. Жила тихо, держала кур, сушила травы на чердаке, и по вечерам в её окне горел свет. К ней иногда приходили за советом, за отваром, за словом, которое она умела сказать так, что оно потом долго жило в человеке, как заноза. Она никому не отказывала, но и не звала к себе. Так и жила на краю.
В то утро она вышла на крыльцо, как всегда, рано. Взяла ведро, чтобы набрать воды из колодца, и остановилась. Косичка лежала на пороге. Сухая трава, аккуратно сплетённая в три пряди, чуть наискось, как всегда. Ведьма поставила ведро, присела и подняла её. Долго смотрела. Потом провела по ней пальцем, будто по собственной ладони, и вернула на крыльцо. Она положила её чуть иначе, сдвинула на палец вправо, и в этом движении было что-то похожее на вопрос.
Ведьма выпрямилась. Посмотрела на поле, на дорогу, на лес вдалеке. Никого. Только ветер, заколосившаяся трава, утро. Она вернулась в дом и заперла дверь на все замки. Потом придвинула к двери тяжёлый сундук. Потом села на него и стала ждать.
Она знала, что это значит. Косичка всегда приходила за кем-то. Кто-то должен был умереть. Но косичка никогда не приходила за ведьмами. Ведьма — не та, за кем приходят. Ведьма — та, кто приходит сама. Или та, кого не находят. Или та, кого находят, но не так, как всех.
Она просидела на сундуке до полудня. Потом встала, подошла к окну и посмотрела на порог. Косичка лежала там, где она её оставила. Сухая, аккуратная, чуть наискось. И рядом с ней, на досках крыльца, проступало что-то ещё. Тонкие линии, будто процарапанные ногтем. Буквы. Или то, что когда-то было буквами. Ведьма наклонилась ближе, касаясь лбом стекла. И тогда линии сложились в слова.
«Я вернулась».