Каждое утро девочка находила на крыльце лист.
Не такой, каких осенью становится столько, что дворник перестаёт за ними успевать. Не сморщенный, не тёмный, не с отпечатком чужого ботинка. Этот всегда лежал один — посреди ступеньки, как подношение. Целый. Сухой. Красивый той особенной красотой, которая бывает только у вещей, знающих, что они недолговечны.
Первый был кленовый. Красный, с тонкими жёлтыми прожилками, похожими на карту неведомых рек.
Девочка принесла его домой и положила на подоконник — рядом с фикусом, который мать забывала поливать.
— Зачем ты тащишь в дом мусор? — спросила мать, не оборачиваясь от плиты.
— Он красивый.
Мать промолчала. Девочка смотрела, как солнце проходит сквозь лист, высвечивая каждую жилку, и в этом свете было что-то, от чего ей становилось тепло.
На следующий день умер сосед с третьего этажа. Упал в ванной, между стиральной машиной и раковиной, где стояла его зубная щётка. Врачи сказали — сердце. Мать узнала об этом от соседки, которая всегда всё знала первой, и вечером, вернувшись домой, выбросила лист в мусорное ведро. Не сказала ни слова. Просто смяла его в кулаке и бросила.
Утром на крыльце лежал новый.
Жёлтый, как старая бумага. С одной стороны — гладкий, с другой — шершавый, будто кто-то провёл по нему пальцем и оставил след.
Девочка спрятала его между страницами книги — той самой, которую читала уже третью неделю и всё никак не могла дочитать.
Через два дня умерла учительница. Та, что всегда ставила ей пятёрки за рисунки и говорила, что у неё настоящий талант. Потом — продавщица из магазина у дома, которая всегда улыбалась и спрашивала, как дела в школе. Потом — старик, который каждый вечер выгуливал маленькую рыжую собаку. Собака потом сидела у подъезда три дня и никого не подпускала.
Каждый раз перед смертью появлялся лист.
Мать перестала разрешать дочери выходить одной. Закрывала дверь на два замка, проверяла крыльцо по утрам — быстро, нервно, как будто боялась, что лист увидит её первой. Но листы всё равно появлялись. Иногда на ступеньке, иногда на перилах, иногда прямо у порога — как будто кто-то знал, что она проверяет, и хотел, чтобы она нашла.
Однажды она проснулась раньше дочери. Тихо, босиком, в одной рубашке, вышла в прихожую. Открыла дверь.
На ступеньке лежал лист. Красный — тот же цвет, что и первый. Только теперь он был не просто красивым. Он был предупреждением. Мать подняла его дрожащими пальцами и увидела на обратной стороне тонкие чёрные линии. Они складывались в буквы. В имя.
Её имя.
Она уронила лист. Он мягко, беззвучно упал на пол, как падают только сухие вещи.
— Настя, — позвала она. Голос сорвался. — Настя, иди сюда.
Девочка пришла босиком, ещё сонная, с прилипшими к щеке волосами. Посмотрела на лист. Нахмурилась.
— Это не я.
— Что?
— Я его не писала.
Мать присела перед ней. Взяла за плечи.
— Тогда кто?
Девочка не ответила. Взяла лист двумя пальцами — аккуратно, как берут что-то хрупкое, — и перевернула. На другой стороне появились ещё буквы. Тех же чернил, того же почерка. Только теперь слово было одно: завтра.
Мать выбросила лист в мусорное ведро. Потом передумала, достала и сожгла его над плитой — держала щипцами, пока он не почернел и не рассыпался. Потом ещё раз проверила замки.
Ночью она проснулась от тихого шороха. Кто-то ходил по комнате. Медленно, осторожно, как будто боялся разбудить. Она открыла глаза и увидела дочь. Сердце заколотилось где-то в горле. Та стояла у окна, спиной к ней, и смотрела на улицу.
— Что ты делаешь?
Девочка обернулась.
В руках у неё был лист. Совершенно свежий, ещё мокрый от дождя, которого ночью не было.
— Мам, смотри.
На листе было её имя. Её собственное. Написанное тем же почерком, что и «Завтра». Мать вскочила.
— Отдай.
Девочка послушно протянула лист. И тогда мать увидела за окном человека. Он стоял во дворе, под старым клёном, который она собиралась срубить ещё прошлой весной. Лица не было видно — только тёмный силуэт и руки. В одной он держал целую охапку осенних листьев — красных, жёлтых, оранжевых. В другой — что-то длинное и тонкое.
Мать отступила от окна.
— Кто это?
Девочка спокойно посмотрела туда же.
— Не знаю.
— Ты его раньше видела?
— Нет.
Человек во дворе поднял голову. И помахал им. Девочка помахала в ответ. Мать схватила её за плечо.
— Не смей.
Девочка удивлённо посмотрела на неё.
— Почему?
За окном один за другим начали падать листья. Но не с дерева. Они появлялись в воздухе — из ничего, из темноты, из ниоткуда — и медленно опускались на землю. Красные. Жёлтые. Оранжевые. А потом среди них появился один белый. Девочка посмотрела на него и улыбнулась.
— Этот красивый.
Мать не ответила. Она смотрела на лист, лежавший прямо перед окном — тот самый белый, — и видела на нём своё имя. А ниже — имя дочери. И рядом с каждым стояла дата.
Сегодня и завтра.
Девочка подняла лист.
— Мам, а почему у тебя дата раньше?
Мать посмотрела на неё. В горле пересохло, в висках застучало.
— Что?
Девочка показала на окно. В стекле отражались только они вдвоём — мать и дочь, босая девочка с листом в руке, испуганная женщина в ночной рубашке. И ещё один человек. Тот самый, что стоял во дворе. Только во дворе его уже не было. Он стоял за их спинами — в отражении, в комнате, вплотную. И держал в руках ножницы — длинные, тонкие, как те, которыми подрезают ветки.
Девочка посмотрела на него через отражение. Потом на мать.
— Я же говорила, что не я их убиваю. — Она улыбнулась и аккуратно положила лист на подоконник. — Я только собираю листья.