30 Я хочу стать
Она была хорошей всю жизнь. Не потому, что так было легче. Наоборот, быть хорошей оказалось тяжелее всего. Она прощала, когда её предавали, уступала, когда её оттесняли, помогала, когда её об этом не просили, и терпела, когда уже не было сил терпеть. Её учили, что за это воздастся, что доброта возвращается, что где-то там, в конце, её ждёт награда. Награда не приходила, но она продолжала из упрямства, из привычки, из страха, что если перестанет, то станет кем-то другим. Кем-то, кем быть нельзя.
После очередного предательства — а может, после того, которое стало последним, потому что чаша всё-таки переполнилась, — она стояла на кухне, держалась за край стола и сказала в пустоту, не громко, но отчётливо:
— Я хочу стать чудовищем.
Сказала и забыла. Уснула в ту ночь спокойнее, чем обычно, и утром не вспомнила ни о сказанном, ни о том, что оно могло значить.
Желание исполнилось не сразу. Сначала перестали болеть старые раны, которые она носила в себе годами: ссадина на коленке, полученная в детстве, когда её толкнули, и она упала, а потом извинялась, что испачкала обидчику ботинки; ноющая боль в спине после ночей, проведённых за чужими проблемами; тяжесть в груди, которая появилась после того, как её в очередной раз оставили, а она сказала, что всё понимает. Раны исчезли одна за другой, будто кто-то невидимый провёл по ней ладонью и стёр их, как стирают мел с доски.
Потом она перестала чувствовать страх. Тот, глубокий, который жил в ней с детства. Страх, что её не любят. Что она недостаточно хороша. Что если она скажет «нет», то останется одна. Он ушёл тихо, без объявления войны, и на его месте осталась ровная, спокойная пустота, в которой было удивительно легко дышать.
А потом люди, которые причиняли ей боль, начали бояться её саму.
Она не делала ничего особенного. Просто смотрела на них спокойно, без злобы, без обиды, без того привычного выражения вины, которое они привыкли видеть. И они отступали. Отводили глаза, начинали говорить быстрее, чем нужно, оправдываться, хотя она не спрашивала. Бывший партнёр, который когда-то обвёл её вокруг пальца, столкнулся с ней в магазине и побледнел так, будто увидел призрак. Подруга, которая когда-то распускала слухи, перестала отвечать на звонки. Даже случайные прохожие, которые раньше не обращали на неё внимания, теперь обходили стороной, будто чувствовали что-то в воздухе вокруг неё, что-то, что заставляло их ускорять шаг.
И самое страшное было в том, что ей впервые стало хорошо. Как будто она всю жизнь носила на плечах чужой груз, а теперь сбросила его и наконец распрямилась. Ей нравилось, как люди отступают. Нравилось, как они замолкают, когда она входит в комнату. Нравилось, что больше не нужно улыбаться, когда не хочется, и извиняться за то, чего она не делала. Она стала чудовищем и чудовищем быть оказалось легче, чем хорошей.
Она стояла перед зеркалом в прихожей и смотрела на своё отражение. Лицо было прежним, только глаза стали другими. Спокойными, глубокими. Без страха, без вины. Без того самого огонька, который раньше вспыхивал всякий раз, когда она хотела понравиться.
Она улыбнулась отражению. Отражение улыбнулось в ответ. И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, которая когда-то была страхом, что-то шевельнулось — большое, тёмное, довольное. Оно ждало этого момента очень долго.
