Предрассветная серость медленно растворялась.
Мо Че лежал на коврике у стены ещё несколько долгих минут после того, как сон окончательно отпустил. Холодный отпечаток губ на лбу всё ещё ощущался. Слова Бай Лин крутились в голове тихо и настойчиво: «Когда чёрные маки вырастут… вспомни меня не как боль».
Он осторожно сел.
Из другого угла лавчонки доносилось ровное дыхание Линь Феникс. Она спала глубоко, багряные волосы рассыпаны по матрасу, одна рука подложена под щёку. В простом бежевом халате и тёмно-серой тунике она выглядела почти обычной. Почти.
Мо Че поднялся так тихо, как только мог.
Прошёл к стеллажу, где хранил чистые холсты. Выбрал небольшое — чуть больше двух ладоней в ширину. Не для продажи. Не для чужих глаз. Просто… для себя. Потом взял несколько пигментов, тонкую кисть и сел за низкий стол у окна, где уже начинало светать.
Он долго готовил краски.
Белила. Немного серебра, растёртого до почти прозрачного состояния. Чуть-чуть голубизны для теней. И очень осторожно — серый с холодным оттенком для глаз.
Первый мазок лёг на холст, когда за окном уже было серо-голубым.
Он рисовал медленно.
Не так, как обычно рисовал оружие — быстро, почти в трансе. Сейчас каждое движение было осторожным, словно боялся нажать слишком сильно и расплескать воспоминание. Сначала лёг овал лица. Потом линия челюсти. Тонкая шея. Он оставил волосы напоследок — белые, длинные, с тем самым внутренним сиянием, которое помнил из сна.
Время растворилось.
Когда он уже прорисовывал светло-серые глаза с голубым отливом, за его спиной тихо зашуршало.
— Ты рисуешь… — голос Линь Феникс был сиплым ото сна.
Мо Че не вздрогнул. Только на мгновение остановил кисть. Не обернулся.
— Да.
Она поднялась с матраса. Лёгкие шаги приблизились. Остановились в двух шагах от стола. Он чувствовал её взгляд спиной.
— Это она? — спросила Линь Феникс очень тихо.
Мо Че кивнул. Продолжал работать над левым глазом. Тонкий блик в зрачке. Едва заметная грусть в уголке.
Линь Феникс долго молчала. Потом подошла ближе и стала сбоку, чтобы видеть холст. Багряные волосы были спутаны после сна и падали на лицо. Она не убирала их. Просто смотрела.
На белые волосы, которые Мо Че уже начал накладывать широкими, лёгкими мазками.
На спокойное, почти суровое лицо.
На светло-серые глаза, которые смотрели с холста так, будто действительно видели.
— Ты никогда не рисовал её раньше, — тихо констатировала Линь Феникс.
—Ни на одной из тех картин, что я видела… не было людей.
— Раньше не мог, — ответил Мо Че. Голос был ровным, немного глухим.
—А сегодня… захотел.
Для себя.
Он сказал для себя особенно тихо.
Линь Феникс стояла ещё долго. Потом села на край стола, осторожно, чтобы не коснуться красок. Подтянула одну ногу под себя. В простой одежде и с растрёпанными волосами она выглядела моложе и одновременно более уязвимой.
— Она красивая, — наконец сказала она. Без ревности. Почти с уважением.
—И очень грустная.
Мо Че едва заметно кивнул. Кисть сейчас работала над тонкими прядями белых волос у лица.
— Да.
— Она… сердилась? Во сне.
Мо Че на мгновение остановился. Потом продолжил.
— Нет.
Сказала, что ей грустно.
Но не сердится.
Линь Феникс тихо выдохнула. Её пальцы слегка сжали край стола.
— Это хорошо.
Наверное.
Они замолчали.
Мо Че рисовал дальше. Рассвет уже разливался по лавчонке розово-серым светом. Он падал на холст и делал белые волосы ещё более живыми. Линь Феникс сидела рядом и смотрела. Не отвлекала. Не спрашивала больше. Просто была.
Когда он начал прорисовывать лёгкие нефритовые доспехи на плечах, она вдруг очень тихо произнесла:
— Ты любишь её до сих пор.
Это не было вопросом.
Мо Че не ответил сразу. Сделал ещё несколько мазков. Потом сказал честно:
— Часть меня — да.
Та, что помнит.
Та, что всё ещё снится.
Линь Феникс кивнула. Медленно. Словно приняла это как факт, с которым придётся жить.
— А меня? — ещё тише спросила она.
—Ты уже знаешь… что-то обо мне?
Мо Че наконец оторвал взгляд от холста и посмотрел на неё.
На спутанные багряные волосы.
На золотые глаза без привычного огня.
На простой бежевый халат со складками от сна.
На пальцы, на которых всё ещё оставались едва заметные следы земли со вчерашней посадки.
— Знаю, что ты упрямая, — сказал он спокойно.
—Что не уходишь, даже когда я прошу.
Что сажаешь чужие цветы рядом со своими.
И что сидишь сейчас здесь и смотришь, как я рисую другую женщину… вместо того чтобы рассердиться.
Уголки губ Линь Феникс слегка дрогнули. Почти улыбка. Почти боль.
— Это потому что я хочу остаться, — прошептала она.
—Даже если на холсте будет она.
Даже если в саду будут её лилии.
Даже если ты иногда будешь ходить ночью к пустой грядке.
Мо Че долго смотрел на неё.
Потом вернулся к холсту и тихо сказал:
— Тогда сиди.
Я скоро закончу.
И Линь Феникс осталась.
Сидела на краю стола в утреннем свете и смотрела, как обычный художник медленно, мазок за мазком, возвращает на холст женщину с белыми волосами — не для продажи, не для силы, не для клана.
Лишь для себя.
А рядом тихо дышала живая девушка с багряными волосами, которая уже решила, что этого достаточно, чтобы не уходить.