Когда Мо Чэнь закрыл глаза в последний раз, мир для Бай Лин не просто потемнел.
Он разорвался.
Она ещё долго сидела в той ложбине, держа его уже холодное тело. Белые волосы липли к лицу вместе со слезами и кровью. Она кричала, пока голос не превратил в хрип. Потом просто раскачивалась и шептала его имя в чёрные волосы, которые больше не пахли краской и теплом.
Пришли её соклановцы.
Они нашли её на рассвете — с дикими глазами, обнимающую мёртвое тело, среди трупов тех, кто его убил. Старшие хотели забрать Мо Чэня и сжечь по обрядам «посторонних». Бай Лин подняла на них взгляд — и впервые в жизни применила Искусство Нетающего Снега не для сохранения, а для угрозы.
Снег вокруг ложбины вдруг стал острым, как тысячи лезвий. Воздух заледенел. Несколько воинов получили глубокие порезы, прежде чем старшая наставница поняла: если они сейчас отберут у неё тело, Бай Лин либо убьёт кого-то, либо умрёт сама.
Ей позволили похоронить его самой.
Она сделала это высоко в горах, в месте, куда почти никто не поднимался. Вырыла могилу собственными руками, пока ногти не сошли и пальцы не начали кровоточить. Положила ему на грудь единственную картину, которую он успел нарисовать для неё — ту, где она сидела босой на краю обрыва. Потом долго сидела у свежей земли и говорила с ним. Часами. Пока не поняла, что больше не может здесь оставаться.
Возвращаться в клан она не хотела.
Но и уйти полностью ещё не имела силы.
Первые годы Бай Лин провела в постоянном движении. Искала всё, что осталось от него: эскизы, которые он дарил случайным людям, упоминания о «странном художнике с медовыми глазами», осколки техники Кисти Пустоты. Она убивала тех, кто хранил его вещи как трофеи. Забирала полотна. Сжигала некоторые из них, когда боль становилась невыносимой. Другие — прятала.
На седьмом году после его смерти она впервые спустилась в то место, которое позже станет белым полем.
Тогда оно ещё не было вечным. Просто высокое, холодное плато, где почти ничего не росло. Бай Лин села там и попыталась применить Искусство Нетающего Снега на саму себя — не чтобы сохранить красоту или силу, а чтобы остановить время боли. Она хотела заморозить своё сердце так сильно, чтобы оно больше не разрывалось каждый раз, когда она вспоминала медовый цвет его глаз.
Техника сработала слишком хорошо.
Поле вокруг неё начало меняться. Снег перестал таять. Ветер почти замер. Время в этом пространстве стало тягучим и медленным. Бай Лин даже не заметила, как годы начали скользить мимо неё, оставляя лишь слабые следы.
Она не спала в привычном понимании.
Скорее — дремала между воспоминаниями. Иногда просыпалась и пыталась почувствовать, не появился ли где-то в мире новый отголосок Кисти Пустоты. Большую часть времени ответа не было. Иногда — очень редко — она ловила слабый, размытый отблеск: будто кто-то где-то рисовал что-то важное во сне. Тогда Бай Лин открывала глаза и долго сидела, прижимая ладонь к груди, боясь даже дыхнуть лишний раз, чтобы не спугнуть эту слабую связь.
Прошли десятилетия.
Клан Фениксов сначала искал её. Потом объявил пропавшей без вести. Потом — мёртвой. Её имя вычеркнули из родословных как ту, что «предала огонь ради холода». Бай Лин было всё равно. Она уже не считала себя частью того мира.
Сто лет прошло незаметно.
Тело почти не изменилось — плата Искусства Нетающего Снега. Но душа становилась всё прозрачнее. Иногда она ловила себя на том, что часами смотрит в одну точку и не может вспомнить, какой сегодня год. Иногда — наоборот — боль накрывала так резко, будто Мо Чэнь умер лишь вчера.
Она почти смирилась, что больше никогда не услышит его голоса.
А потом, совсем недавно по меркам её растянутого времени, что-то изменилось.
Сначала — слабые, отрывистые сны. Не она приходила к нему. Это он будто начинал рисовать снова. Далеко. Слепо. Не помня ни имени, ни лица. Но рука оставалась той же.
Бай Лин начала просыпаться чаще.
Потом почувствовала резкий, ясный всплеск — когда он впервые за много лет нарисовал не оружие, а её. По-настоящему. С болью и нежностью. Тогда она впервые за долгое время заплакала наяву.
А сегодня…
Сегодня мир треснул.
Когда перед ней выросло серебряное дерево с чёрно-белыми листьями, Бай Лин долго не могла поверить. Она подходила к нему несколько раз, отходила, снова возвращалась. Касалась коры, прижимала щёку, слушала, не отзовётся ли оно голосом.
И лишь когда окончательно поняла, что дерево настоящее, что оно пришло от него, что он всё ещё способен доставать до неё через холст и пустоту, — она позволила себе сесть под его ветвями и расплакаться по-настоящему.
Не от горя.
От того, что сто сорок три года ожидания впервые перестали быть полностью напрасными.
Бай Лин гладила серебряную кору пальцами и тихо, почти беззвучно повторяла слова, которые когда-то сказала ему ещё живая:
— Я ждала.
Я действительно ждала.
И если нужно — буду ждать ещё.
Только… больше не исчезай так долго.
Над белым полем впервые за много десятилетий медленно падал настоящий снег.
А под деревом, которого не должно было существовать, женщина с белыми волосами сидела и держалась за последнюю нить,
которая всё ещё связывала её с мужчиной,
что когда-то пообещал нарисовать дорогу назад.