Бай Лин не заметила, как её дыхание стало глубже.
Она всё ещё сидела под серебряным деревом, прижавшись щекой к холодному стволу, но уже почти не чувствовала ни снега под собой, ни чёрно-белых листьев над головой. Память раскрывалась всё шире, как старое полотно, с которого снимают тяжёлую пыль. Дни, месяцы, годы — всё смешалось в один длинный, тёплый и болезненный поток.
Она вспоминала.
Вспоминала, как они впервые остались вместе под открытым небом после того поцелуя на плато. Мо Чэнь расстелил свой старый плащ, а она — вопреки всем правилам клана — легла рядом, положив голову ему на плечо. Белые волосы смешались с чёрными. Он рисовал пальцем в воздухе невидимые линии и тихо рассказывал, какие цвета смешал бы, чтобы передать именно этот оттенок ночного неба.
Вспоминала их тайные встречи в старой сторожевой башне на краю территории. Там всегда тянуло сыростью и пахло старым деревом. Он приносил дешёвую бумагу и тушь, а она — сушёный фрукт и чай, который крала с кухни старших. Они сидели на полу, касаясь коленями, и он учил её держать кисть. У неё плохо получалось. Она сердилась. Он дёргал её за белую прядь и целовал в уголок губ, пока она не переставала дуться.
Вспоминала первый раз, когда сказала ему люблю.
Это было зимой. Снег шёл настоящий — не тот мёртвый, к которому она привыкла позже, а живой, мягкий, таявший на коже. Они стояли под огромной старой сосной. Она дрожала не от холода. Он снял свой верхний халат и накинул ей на плечи. А она, глядя ему в медовые глаза, вдруг сказала это слово так просто, будто оно всегда лежало у неё на языке. Он тогда закрыл глаза и прижался лбом к её лбу. Долго молчал. Потом тихо ответил: Я тоже. Гораздо дольше, чем ты думаешь.
Вспоминала, как он впервые нарисовал её.
Не просто лицо.
Он нарисовал её с распущенными белыми волосами, босой, сидящей на краю обрыва и смотрящей на облака внизу. Когда показал готовое полотно, она долго молчала. Потом сказала: Я не такая красивая. А он ответил: Ты красивее. Я просто ещё недостаточно искусен, чтобы это полностью передать.
Дни тянулись один за другим — светлые, наполненные краской, тихим смехом и осторожными прикосновениями. Они уже начинали говорить о будущем. О том, что однажды он усовершенствует свою технику Кисти Пустоты, а она найдёт способ объяснить клану, почему хочет уйти. О том, что они смогут жить где-то далеко, где никто не будет спрашивать ни о белых волосах, ни о странных картинах.
А потом память резко потемнела.
Бай Лин невольно сжала пальцы на серебряной коре так сильно, что ногти заболели.
Она не хотела идти дальше.
Но воспоминание уже набрало силу и тянуло её за собой — прямо в тот день.
Это случилось в конце осени.
Они договорились встретиться в той же сторожевой башне. Она пришла немного раньше. Ждала. Улыбалась сама себе, держа в руках маленький свёрток со сладкими лепёшками, которые специально для него выпросила на кухне. Время шло. Его всё не было.
Сначала она просто сердилась.
Потом начала волноваться.
Когда солнце уже почти село, она почувствовала резкий, рваный всплеск духовной силы — чужой, злой, тяжёлой. И почти сразу — слабый, прерывистый отклик его ауры. Такой слабый, что сердце у неё оборвалось.
Она бежала.
Не помнила дороги. Не чувствовала, как ветки хлещут по лицу и белым волосам. Когда добежала до небольшой ложбины за башней, то сначала увидела лишь кровь.
Много крови.
Мо Чэнь лежал на боку. Один рукав халата был полностью пропитан тёмным. Рядом валялись обломки чьего-то клинка и несколько тел в чужих клановых цветах — тех, кто охотился на носителей редких техник. Он ещё дышал. Едва-едва.
Бай Лин упала на колени рядом с ним. Руки дрожали так сильно, что она едва смогла коснуться его лица.
— Мо Чэнь…
Мо Чэнь, смотри на меня.
Пожалуйста…
Он медленно открыл глаза. Медовые зрачки уже почти потеряли блеск. Но когда он увидел её, на губах появилась слабая, знакомая улыбка.
— Ты… снова пришла раньше, — прошептал он хрипло. Я… хотел закончить одну картину… для тебя. Но не успел.
— Не говори.
Я сейчас всё исправлю.
Я остановлю кровь.
Я…
Он слабо сжал её запястье. Пальцы были холодными.
— Линь…
Послушай…
Если на этот раз… я не смогу…
нарисуй меня сама.
Или… подожди.
Я обязательно… найду дорогу назад.
Даже если… придётся рисовать… новый мир.
Кровь шла слишком быстро.
Она пыталась передать ему свою силу, свою жизненную энергию, всё, что имела. Белые волосы липли к мокрому от слёз лицу. Она кричала его имя, пока голос не сорвался. А он только смотрел на неё с той же тихой нежностью и медленно, очень медленно закрывал глаза.
Последнее, что она услышала, было совсем тихое:
— Жди меня…
любимая…
А потом его рука соскользнула с её запястья.
И больше не сжала в ответ.
Бай Лин резко открыла глаза.
Слёзы бежали по щекам и падали на снег, но не оставляли следов — в этом месте даже слёзы не могли ничего изменить. Она дрожала всем телом. Пальцы всё ещё судорожно сжимали серебряную кору дерева, которое он прислал ей через сто сорок три года.
— Я ждала, — прошептала она сорванным голосом.
—Я действительно ждала.
Даже когда уже почти не верила.
Даже когда мир забыл твоё имя.
Ветер осторожно шевельнул чёрно-белыми листьями над головой.
Бай Лин прижалась лбом к стволу ещё сильнее и закрыла глаза, позволяя боли пройти сквозь себя до конца той самой боли, от которой она бежала столько лет, и которая сегодня наконец догнала её под деревом, выросшим из его кисти.