Бай Лин сидела, прижавшись спиной к серебряному стволу, и смотрела, как чёрно-белые листья едва шевелятся над головой. Ветер, которого раньше в этом месте почти не бывало, сейчас осторожно играл с её волосами. Она закрыла глаза.
И память, которую она так долго держала под замком, вдруг открылась сама.
Тогда ей было немного больше двадцати по счёту того мира.
Она ещё носила имя Бай Линь и была младшей надзирательницей одного из внешних рубежей территории, которая позже станет известной как земли Клана Фениксов. Её волосы уже тогда были белыми — редкий цвет, который считали признаком либо великого благословения, либо великого проклятия. Большинство предпочитало держаться от неё подальше.
В тот день она патрулировала край высокого плато, где ветер всегда был резким, а трава росла низкой и жёсткой. Солнце садилось. Небо горело багрянцем и золотом. Она стояла на самом краю обрыва и смотрела вниз, когда вдруг услышала тихий, сосредоточенный звук.
Шорох кисти по холсту.
Бай Линь медленно обернулась.
Под одиноким кривым деревом, которое едва держалось корнями за каменистую почву, сидел молодой мужчина. Чёрные волосы собраны в небрежный хвост. Простая серая одежда, уже выцветшая и запылённая. Перед ним на низкой подставке стоял холст, а в руке он держал кисть так, будто та была продолжением его пальцев.
Он рисовал закат.
Но не просто небо.
Он рисовал так, будто пытался поймать сам момент, когда свет умирает и рождается что-то иное. Мазки были быстрыми, уверенными, почти жадными.
Бай Линь подошла ближе, не скрывая шагов. Он всё равно не услышал бы — слишком сильно был поглощён работой.
— Ты знаешь, что это приграничная территория? — сказала она ровным голосом. — Посторонним здесь быть нельзя.
Мужчина не сразу оторвался от холста. Сделал ещё один тонкий мазок золота, потом наконец поднял глаза.
Медовые.
Глубокие. Немного усталые. И абсолютно
спокойные.
— Я не посторонний, — ответил он просто. —
Я просто рисую.
А когда закончу — уйду.
Бай Линь подняла одну бровь.
— Ты даже не спросил, кто я.
— Не нужно.
Ты стоишь так, будто земля под твоими ногами принадлежит тебе.
И волосы у тебя белые, как первый снег на вершинах.
Значит, ты из тех, кто охраняет эти места.
Он сказал это без страха и без заискивания. Просто констатировал факт. Потом снова опустил глаза на холст и продолжил рисовать, будто разговор уже закончился.
Бай Линь должна была прогнать его.
Вместо этого она осталась стоять и смотреть, как под его кистью рождается небо.
Через некоторое время он вдруг спросил, не поднимая глаз:
— Ты всегда такая серьёзная?
Или только с незнакомцами?
Она почти улыбнулась — впервые за много месяцев.
— А ты всегда такой дерзкий?
Или только тогда, когда рисуешь?
Он коротко хмыкнул. Уголок губ слегка поднялся.
— Только тогда, когда рисую что-то красивое.
А сегодня небо… и ты… оказались достойны дерзости.
Бай Линь почувствовала, как что-то тёплое и опасное шевельнулось в груди.
Она не прогнала его и в тот день.
И на следующий.
И ещё через неделю.
Он приходил рисовать на том же плато. Иногда пейзажи. Иногда странные деревья. Иногда просто ветер, которого не видно, но который чувствуется на коже. А она начала «случайно» патрулировать именно этот участок именно в то время, когда солнце начинало садиться.
Они разговаривали мало.
Но молчание между ними быстро перестало быть чужим.
Одного вечера, когда краски уже почти не было видно, он вдруг сказал:
— Меня зовут Мо Чэнь.
А тебя?
Она долго смотрела на его профиль в сумерках.
— Бай Линь.
Но… если хочешь, можешь называть меня просто Линь.
Он повернул к ней голову. Медовые глаза в полутьме казались почти чёрными.
— Линь, — повторил он тихо, будто пробовал вкус имени.
Красиво.
Прошло ещё несколько недель, прежде чем между ними появилось первое по-настоящему опасное молчание.
В тот вечер ветер был особенно сильным. Холст едва не улетел. Мо Чэнь поймал его одной рукой, а другой — случайно поймал её запястье, когда она бросилась помогать. Они замерли оба. Её белые волосы хлестнули его через лицо. Его пальцы были тёплыми и немного шершавыми от краски.
Он не отпустил сразу.
А она не отдёрнула руку.
— Если я сейчас скажу что-то очень глупое, — тихо произнёс Мо Чэнь, — ты меня ударишь?
— Зависит от того, насколько глупое, — так же тихо ответила она.
Он посмотрел ей прямо в глаза.
— Тогда я всё равно скажу.
Я рисую закаты уже много лет.
Но ни разу небо не казалось мне таким живым, как с тех пор, когда ты начала на него смотреть вместе со мной.
Бай Линь почувствовала, как жжёт щёки, хотя ветер был холодным.
— Это и правда было глупо, — прошептала она.
— Знаю.
— …Но можно ещё раз.
Он медленно наклонился.
Первый поцелуй вышел осторожным, почти робким — будто оба боялись, что мир под ногами рассыплется. Её белые волосы смешались с его чёрными. Его рука всё ещё держала её запястье, а её свободная ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем.
Когда они оторвались друг от друга, Мо Чэнь коснулся лбом её лба и тихо сказал:
— Если когда-нибудь мир попытается нас разлучить…
я нарисую дорогу назад.
Даже если для этого придётся нарисовать новый мир.
Бай Линь тогда засмеялась — тихо, почти недоверчиво.
— Ты всегда говоришь так, будто краски могут больше, чем мечи.
— Могут, — ответил он серьёзно. —
Просто большинство людей этого ещё не поняли.
Бай Лин открыла глаза.
Серебряный ствол всё ещё был тёплым под её щекой. Чёрно-белые листья шелестели над головой. Она медленно подняла руку и коснулась коры пальцами.
— Ты всё-таки нарисовал дорогу, — прошептала она в дерево. —
Даже если для этого понадобилось сто сорок три года.
Даже если я уже почти перестала верить.
Ветер осторожно шевельнул её белыми волосами.
Бай Лин закрыла глаза снова и позволила себе ещё немного посидеть в воспоминании — там, где он ещё был живым, молодым и дерзким, а она ещё умела смеяться под закатом.
А серебряное дерево молча держало её
так же, как когда-то держало их двоих
под совсем другим небом.