Ночь окончательно опустилась на нижний квартал. С улицы почти не доносилось звуков — лишь редкий скрип телеги где-то вдали да приглушённый лай собаки. Внутри лавки «Кисти Сна» горела одна-единственная тонкая свеча. Её жёлтое пламя дрожало, отбрасывая длинные подвижные тени на стены, где ещё недавно висели сорок три полотна. Теперь полки были пусты. Все картины Лин Феникс аккуратно сложила в угол и накрыла своим верхним плащом цвета крови и золота.
Мо Че стоял возле стола, раскладывая чистое полотно. Его движения были спокойными, привычными. Он не смотрел на девушку, которая сидела на низком деревянном стуле всего в двух шагах от него.
Лин Феникс сидела прямо, спина идеально ровная. Багряно-чёрные волосы она полностью распустила — они волнами спадали на плечи, несколько прядей касались талии. В свете свечи её лицо казалось почти фарфоровым. Золотые глаза с красными искрами не отрывались от Мо Че ни на мгновение. Она выглядела так, будто боялась пропустить даже малейшее движение его пальцев.
Мо Че вздохнул и наконец заговорил, не поднимая глаз от полотна:
— Не хочу. Ты какая-то… не в себе. Говоришь, что в картинах есть какая-то сила. Но я не могу оставить девушку ночью одну. Поэтому ладно. Но завтра ты уйдёшь. Когда я нарисую картину.
Лин Феникс медленно моргнула. Длинные ресницы бросили тень на скулы. Она не стала спорить. Лишь тихо ответила:
— Хорошо.
Мо Че взял кисть, окунул её в чёрную краску и на мгновение замер.
— Ты всегда рисуешь именно ночью? — вдруг спросила она мягким голосом. — Или можешь и днём?
Он провёл первую тонкую линию.
— Ночью тихо и прекрасно. Могу и днём… но больше рисую ночью.
Лин Феникс слегка наклонилась вперёд.
— Когда ты рисуешь… ты что-нибудь чувствуешь? — продолжила она. — Тепло? Давление в голове? Или просто водишь кистью?
Мо Че коротко хмыкнул, не отрываясь от работы.
— Красоту картины чувствую. И красоту того, за сколько я её продам.
Она тихо засмеялась — низко, почти беззвучно. Затем осторожно спросила:
— Можно мне сидеть рядом и смотреть? Я не буду мешать.
— Хорошо. Можешь посидеть, пока я рисую. Только не мешай.
Лин Феникс кивнула и ещё немного придвинулась. Теперь между ними оставалось меньше полутора шагов. От неё исходило лёгкое тепло, а в воздухе ощущался слабый запах дыма и сладковатых обожжённых цветов. Она сложила руки на коленях, длинные пальцы слегка сжались.
Прошло несколько минут. Мо Че уже набросал общие очертания чего-то похожего на древний лук, от которого вместо тетивы тянулись тонкие световые нити.
— Если во время рисования тебе приснится новый сон… — тихо произнесла Лин Феникс, — ты сразу возьмёшь новое полотно?
— Да. Но сейчас я хочу нарисовать… то, о чём думаю.
Она кивнула. Затем вдруг, после короткой паузы, с лёгким любопытством спросила:
— Почему ты никогда не рисуешь людей? Или пейзажи? Только оружие и странные предметы?
Мо Че на мгновение остановил кисть. Повернул голову и посмотрел на неё медовыми глазами. В уголках губ появилась едва заметная улыбка.
— Хочешь — могу тебя нарисовать?
Лин Феникс слегка вздрогнула. Её щёки впервые за весь вечер приобрели едва заметный румянец. Она быстро отвела взгляд, но почти сразу снова посмотрела на него.
— …Возможно. Позже.
Мо Че снова принялся за работу. Ещё несколько длинных мазков. Свеча тихо потрескивала.
— Ты раньше позволял кому-нибудь смотреть, как ты работаешь? — спросила она уже тише. — Или я первая?
— Нет. Ты первая, кто может видеть, как я рисую.
Лин Феникс медленно выдохнула. Она провела пальцем по краю своего халата, словно успокаивая себя.
Прошло ещё немного времени. На полотне уже проступал силуэт огромного лука, от которого расходились тонкие золотистые линии, похожие на трещины в пространстве.
— Если картина получится особенно сильной… — осторожно начала она, — ты всё равно продашь её за двадцать серебряков?
Мо Че резко остановился. Повернулся к ней всем корпусом. В его голосе впервые за вечер появилось настоящее раздражение.
— Снова хватит говорить, что в картине есть какие-то силы. Обычная картина. Которая будет продаваться за двадцать серебряков.
Лин Феникс прикусила нижнюю губу. Затем тихо, почти шёпотом, спросила:
— Ты не боишься спать в одной лавке со мной? Я всё-таки из Клана Фениксов.
Мо Че только пожал плечами и снова взялся за кисть.
— Не хочешь — можешь уйти. Я тебя здесь не держу.
Она не ушла. Напротив — ещё немного придвинулась. Теперь её колено почти касалось ножки его стула. Багряные волосы слегка коснулись его рукава.
Снова повисла долгая пауза. Можно было слышать только шорох кисти по полотну и тихое дыхание девушки.
— Скажи… — вдруг прошептала она, — когда ты просыпаешься после таких снов — у тебя болит голова? Или тело становится тяжёлым?
Мо Че даже не посмотрел в её сторону.
— Ничего такого. Просто сажусь и начинаю рисовать сон.
Лин Феникс долго молчала. Затем её голос прозвучал совсем тихо, почти уязвимо:
— Мо Че… если завтра утром я увижу, как рождается новая… картина… ты позволишь мне коснуться её первой?
Он провёл последний тонкий мазок и отложил кисть. Повернулся к ней. В свете свечи его лицо выглядело усталым, но спокойным.
— Нет. Пока краска не высохнет.
Лин Феникс медленно кивнула. Затем вдруг, словно между прочим, тихо произнесла:
— У тебя руки… очень уверенные. Когда держишь кисть.
Мо Че только хмыкнул.
— Привычка.
— А краска… всегда так пахнет? Горько и тепло?
— Зависит от смешивания.
Она слегка улыбнулась уголком губ. Затем добавила ещё тише:
— Я никогда не сидела так близко к человеку, который просто… работает. Без техник. Без духовной силы. Просто руками.
Мо Че не ответил. Он лишь встал, погасил одну из двух оставшихся свечей и кивнул на старый матрас в углу, которым обычно пользовался сам.
— Спи. Завтра утром я закончу. И ты уйдёшь.
Лин Феникс медленно поднялась. Её движения были плавными и спокойными. Она подошла к матрасу, села на него, подтянув ноги, и обхватила колени руками. Багряные волосы рассыпались вокруг неё, словно тёмная река. Золотые глаза до последнего смотрели на Мо Че.
— Хорошо, — тихо сказала она. — Я уйду.
Но только после того, как увижу, как ты закончишь.